Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага! - Марина Анатольевна Андреева

Я сижу на полу, разложив перед собой покупки с рынка. Не с того, где люди в мантиях. С обычного, городского, где торгуют едой. Купила наугад.

Корнеплод. Темно-синий, почти черный, с восковым блеском. Разрезаю ножом — мякоть лиловая, плотная, пахнет… свеклой и чем-то горьковатым, как редька. Зелень. Пучок с листьями, похожими на укроп, но запах — мята и черный перец одновременно. Хлеб. Плотный, темный, с запахом тмина и пахнет кисло.

Ставлю на пол маленькую походную горелку — ее дал Горм, старую, закопченную. Наливаю в котелок воды из кувшина. Вода здесь тоже пахнет иначе — больше минералов.

Бросаю туда нарезанный синий корнеплод. Потом зелень. Ложусь на локти, смотрю, как вода закипает. Запахи смешиваются. Непривычно. Не страшно. Интересно.

Пробую через десять минут. Наливаю немного в кружку. Пробую.

Горечь бьет по языку сразу, за ней — странная сладость и острый перечный привкус от зелени. Я морщусь. Это не суп. Это химическая атака.

Глотаю. Желудок отзывается недовольным урчанием.

Рядом со мной на полу сидит Пыльник. Он пришел снова, как только я поднялась в комнату. Теперь он наблюдает за моими экспериментами с видом ученого, оценивающего безумную гипотезу. Я подношу к нему кружку. Он аккуратно нюхает, морщит свой черный носик, отворачивается и начинает вылизывать лапу с демонстративным безразличием.

— Не нравится? — спрашиваю я. — А мне тоже.

Отодвигаю котелок. Сажусь, обхватываю колени. За окном темнеет. В харчевне внизу гремит посуда, слышны голоса, смех. Чужой смех. Чужие голоса.

Накатывает волна тоски. Острая, физическая. Не по дому. По знакомым вкусам. По бабушкиному борщу, который пахнет не просто едой, а воскресеньем, чистотой скатерти, уверенностью, что мир на своем месте. По отцовским пирожкам с капустой. По чаю с лимоном и пятью ложками сахара после долгой прогулки.

Закрываю глаза. Вспоминаю запах. Точный, яркий. Свекла, томатная паста, морковь, обжаренные на сковороде. Лавровый лист. Укроп. Сметана, холодная, густая, в глиняной крыночке.

Открываю глаза. Смотрю на синий корнеплод в котелке. Он не свекла. Он — что-то другое. Горькое. Сладковатое. Чужое.

Но… если это не свекла, а основа для чего-то нового? Если его горечь не победить, а обнять? Смягчить чем-то теплым, молочным? Сметаны здесь нет. Но Горм на кухне варит что-то белое, густое, на основе какого-то орехового молока.

Мысль щелкает, как выключатель.

Я встаю, беру котелок, выливаю проваренную горькую жидкость в ночную вазу. Промываю корнеплод. Режу снова, но теперь тонкими ломтиками. Разжигаю горелку снова. На этот раз не бросаю в воду. Кладу ломтики на почти сухую, раскаленную поверхность маленькой сковородки.

Они шипят. Запах меняется. Горечь уходит, остается дымная, ореховая сладость. Я помешиваю их деревянной лопаткой, вспоминая, как папа жарил грибы. Терпение. Не спешить.

Потом заливаю тем самым белым, густым варевом, что стащила в кружке с кухни, пока Горм не видел. Добавляю щепотку соли — крупной, серой, морской. И самую малость сладкого сиропа, что продавался рядом с пряностями, — густого, цвета темного меда.

Довожу до кипения. Убавляю огонь. Накрываю крышкой.

Жду.

Через пятнадцать минут открываю. Запах ударяет в нос. Дымный, кремовый, с глубокой сладковатой ноткой и едва уловимым перечным шлейфом от той зелени, что я добавила в самом конце. Это не борщ. Это даже не суп. Это… похлебка. Но пахнет она тепло. Уютно.

Наливаю немного в чистую кружку. Остужаю. Пробую.

Горечь почти ушла, превратилась в приятную терпкость. Сладкий сироп и ореховое молоко создали бархатистую, плотную основу. Острый привкус зелени где-то далеко, на заднем плане, как интересная специя.

Я закрываю глаза. Это не бабушкин борщ. Но это хорошо. Это съедобно. Это даже… вкусно. По-новому.

Открываю глаза. Подношу кружку к Пыльнику.

Он снова нюхает. Долго. Потом осторожно тычется языком. Отдергивается. Снова тычется. Потом начинает лакать, быстро, жадно, причмокивая.

Я отбираю кружку.

— Эй, это мое! Ты же гурман пыли, а не похлебки.

Он смотрит на меня обиженно, облизываясь.

Я отливаю ему немного в блюдце. Он набрасывается.

Сажусь на пол спиной к стене, беру свою кружку. Пью медленно, смакуя. Теплота разливается по желудку, прогоняет холод и часть тоски.

За окном совсем стемнело. Зажигаются первые огни — не электрические, а теплые, желтые, то ли масляные, то ли магические.

Я сижу в своей каморке, ем свою странную похлебку, и рядом со мной чавкает странное существо.

Дом? Нет. Но угол. Свой угол. И первая, маленькая победа над чужим миром. Победа через вкус.

Темнота в комнате густая, как чернила. Не такая, как в городе, где свет фонарей всегда пробивается сквозь шторы. Здесь — абсолютная. Я лежу на жесткой кровати, укрытая одним тонким одеялом, и смотрю в потолок, которого не вижу.

Тишину режут звуки. Не привычные. Скрип дерева где-то над головой — то ли балки, то ли шаги на чердаке. Далекий, протяжный вой, похожий на лису, но с трелью. Стук — ритмичный, металлический, доносящийся с улицы, будто кто-то всю ночь кует железо. И запахи. Сквозь щели в полу пробивается запах пива, жареного жира и чего-то кислого из харчевни внизу. Сладковатый дымок чужой травы.

Каждый звук заставляет сердце биться чаще. Каждый незнакомый запах щекочет в носу тревогой. Я вжимаюсь в стену, стараюсь занять как можно меньше места. Сундук в углу — темный квадрат, еще более черный, чем все вокруг. Он молчит.

Мысли крутятся, как белка в колесе. Завтра в семь утра в Гильдию. Швабра. Холл. Эрвин с его ледяными глазами и параграфами. Как работать? Что делать, если швабра снова врежется в стул? Если тот краснолицый маг снова начнет кричать?

Грудь сжимает паника, знакомая, как старый враг. Та самая, что накатывала перед защитой диплома, перед первым серьезным заказом. Только тогда был план. Были знания. Здесь — ничего. Только страх и непонятные правила.

Я закрываю глаза, пытаюсь дышать глубже. Не помогает.

Тогда я начинаю считать. Не овец. Детали интерьера, которые запомнила днем. Трещина на потолке в виде молнии. Пять досок в полу у окна. Ручка на двери — кованная, в виде драконьей головы. Десять скобок, держащих обшивку стены…

Шуршание.

Тихое, прямо у двери.

Я замираю. Дыхание останавливается. Шуршание повторяется. Потом — царапанье. По нижнему краю дерева. Осторожное, настойчивое.

Сердце колотится где-то в горле. Кто? Что? Горм? Нет, он бы постучал. Вор? В этом мире воры могут быть с когтями и клыками.

Царапанье продолжается. Потом тихий, жалобный писк.

Мозг с опозданием складывает картинку. Не вор.

Я медленно, не дыша, сползаю с кровати. Босиком, крадусь к двери. Пол