Тень императора - Елена Валериевна Горелик

— В Персии принцев разных достаточно. Найти среди них толкового нетрудно. Трудно будет сберечь его голову на плечах.

— Как раз для вас задачка, Никита Степанович, — тень улыбки коснулась губ императрицы. — Что ещё?

— Докладная записка о состоянии инока Ионы, — Кузнецов положил на стол распечатанное письмо. — Соловки, ясное дело, не райские кущи, но парень на удивление здоров. Братии там немного и они следят, чтоб к нему из мира никто не прилепился… Опасно сие, матушка. Претендент на престол, пусть и отрекшийся, и схиму принявший… Как бы не вздумал на Петра Петровича умышлять.

— Кто? Петруша? — тихонечко рассмеялась Раннэиль. — Этот телок послушный? Он опасен лишь когда подле него некто хитрый трётся, да мысли его на заговоры направляет. В монастыре все его помыслы к богу обращены, о том и ранее игумен вам отписывал. Пройдёт немного времени, и Петруша до того сроднится с нынешним своим состоянием, что, глядишь, новый святой у нас будет. Ещё за благословением к нему ездить станем.

— Царская кровь, матушка, штука странная, — снова пожал плечами Кузнецов. — Голос подать может, когда и не ждёшь уже.

— А я, друг мой Никита Степанович, никогда не убиваю без нужды, — в голосе альвийки среди серебристых ноток едва слышно прозвенела сталь. — Возникнет нужда — отдам приказ без раздумий. Потребуется — так и самолично голову сниму. Но, покуда с той стороны опасности нет, пачкаться кровью не стану. Советую вам уяснить это раз и навсегда.

Императрица, лощёная аристократка, прирождённая принцесса. В этой ипостаси вице-канцлер видел свою госпожу чаще всего. Жесты изящны, голос мягок и редко повышается даже в гневе, слов худых от неё никогда не слышали. Полная противоположность покойному супругу, что мог и на большом приёме по матушке обложить. Но временами Кузнецова пробирало до костного мозга. Иной раз при разговоре с царицей-регентшей не оставляло явственное и пугающее ощущение, будто говоришь…с ним, с Петром Алексеевичем. Такие штуки Никите Степановичу не нравились. Муж и жена суть единая плоть, но, чтобы и душою так сродниться, слепиться в единый ком — извините, со стороны сие выглядит страшновато. Впрочем, то не его, вице-канцлера, забота. Главное, что царица безусловно предана делу, и Россию видит не местом для развлечений, а новым отечеством. Остальное можно и потерпеть. Тем более, что дел ещё невпроворот, а работать, словно ломовая лошадь, альвийка умеет.

В папке ещё лежал доклад об астраханской торговле, и он собирался его представить, но из приёмной, где собрались дожидавшиеся аудиенции вельможи, послышался шум. Сперва быстрые тяжёлые шаги, затем голоса, и, наконец, приоткрылась одна створка двери. В кабинет серой мышью прошмыгнул неказистый молодой человек — Василий Ермолов, новый обер-секретарь канцелярии его императорского величества. До кабинет-секретаря ему ещё расти и расти, но дело своё он знал, и в бумагах ориентировался ничуть не хуже Макарова.

— Ваше императорское величество, — взгляд у него, независимо от обстоятельств, всегда был немножко удивлённый. — Спешное донесение от фельдмаршала Миниха.

Альвийка встала из-за стола — словно перетекла из сидячего положения в стоячее.

— Пусть курьер войдёт, — проговорила она.

Посланец от Миниха, да ещё спешный? За последний месяц ни из Очакова, ни из Тавриды плохих новостей не поступало. Значит, случилось нечто неприятное.

Солдат выглядел именно так, как должен был выглядеть после двух недель скачки по осенним дорогам. Весь в грязи, глаза впалые, и на ногах едва держится.

— Матушка государыня, — выдохнул он, стаскивая с головы мокрую мятую треуголку. — Турки числом двадцать тыщ вышли из Бессарабии и осадили Очаков.[2]

— Что гарнизон? — напряжённо прозвенел голос регентши.

— Четыре тыщи. Когда я выезжал, держались, — он вынул из видавшей виды кожаной сумки толстый, запечатанный сургучом, пакет. — Едва выскочил. Лошадь загнал. Спасибо запорожцам, подсобили мне, не то бы и через месяц не добрался… Фельдмаршал велел, кроме донесения, на словах передать, что живота не пожалеет, а крепость отстоит. Пушки у турок худые, сказал, и стрелять, как мы по весне стреляли, они не смогут.

— Спасибо, братец, — императрица приняла у него пакет. — Ступай, отдохни. Скажи, чтоб накормили тебя как следует, да положенную награду выдали.

— Мне б сперва выспаться, матушка. Двое дён последних без сна, спешил…

За успешно доставленные донесения особой важности военные курьеры получали награду — рубль серебром. За доставленную весть из неспокойных приграничных губерний — три рубля. Солидная прибавка к жалованью для солдата. Доставившие донесение из осаждённой крепости получали целое состояние — десять рублей и отпуск. Оттого в курьерской службе, несмотря на крайнюю её опасность, редко случались незанятые вакансии. Впрочем, Кузнецов давно убедился, что не только в награде было дело. Что-то ещё гнало этих парней исполнять приказ, способный стоить им жизни.

Может статься, то же самое, что заставило и заставляет его, кузнецова сына из захудалой деревеньки, служить отечеству?

— Пушки худые, говорит… — императрица, отпустив курьера вкушать заслуженный отдых, с хрустом распечатала пакет и прочла донесение Миниха. — Значит, это не румелийская армия, а валахи и молдаване под началом турок. Вояки из них… Что ж, думаю, Христофор Антонович Очаков удержит. Но курьера в Тавриду к Сенявину стоит направить, чтобы был во всеоружии и готовился отражать атаку турецкого флота. Сколько он за полгода кораблей на воду спустил? Два? Маловато, ну, хоть сколько-то… Зато теперь мы точно знаем, где будет разворачиваться кампания будущего года. Пора бы Бессарабию и Валахию у султана отобрать.

— Не удержим, матушка, — возразил Кузнецов. — А волю им дай, так тут же кесарь венский туда сунется и ту волю вмиг отберёт.

— А мы помудрим, как сделать, чтоб не сунулся, — Раннэиль с трудом скрывала раздражение, это вице-канцлер чувствовал всей кожей. — Или сунулся, но не скоро и не успешно. Ступайте, Никита Степанович. Доклады ваши, что ещё мной не читаны, оставьте, я просмотрю и составлю ответную записку. И скажите Василию Васильевичу, что я сейчас выйду.

Нововведение императрицы — предварительная запись на аудиенцию — внесло порядок в тот хаос, что творился в приёмной при Петре Алексеевиче. Теперь она не только точно знала, кто и когда к ней напрашивается, но и могла решить, принимать кого-либо или отказать в приёме. А то и посоветоваться на этот счёт с вице-канцлером. С ним, то бишь, с Кузнецовым. Приватно она принимала только по особо важным