Тень императора - Елена Валериевна Горелик

и своими качествами. Даже имя ей дал в память предшественницы: Фиидин — Душа Ветра. Конечно, полк пехотный, но он же не солдат, а офицер, притом пришедший из драгун, и к его чудачеству — собственную лошадь завёл, ишь, барин какой! — отнеслись с пониманием. Иные офицеры поступали точно так же, чтоб не месить грязь, возвращаясь… нет, не на квартиры. Преображенский и Семёновский полки давно уже обитали в Гвардейской слободе. Солдаты — в многоместных избах. Средний офицерский состав — в двухместных. Ну, а штаб-офицеры проживали единолично, если, конечно, не семейные. Геллан тоже делил избёнку с поручиком второй роты, но тому как раз утром пришёл черёд заступать в караул. Денщиков у них пока не было, сами справлялись, и оконца его обиталища, насколько альв мог разглядеть с дороги, были темны.

Семьи Геллан так и не завёл, некому было его ждать.

Устроив Фиидин на конюшню, альв неспешно отправился…домой, если так можно выразиться. Этот караул был на редкость нервным, спать хотелось прямо-таки нечеловечески, пардон за каламбур. Привычно борясь с приступами сонливости — а ведь это тоже признак неизбежного старения — господин поручик старался не ступать по протоптанной тропинке, которую развезло из-за дождя. Неслышно и легко, как умели, пожалуй, одни альвы, шагал по жухлой траве, думая о тёплой печи и чистой постели. Наверное, только потому и поздно сообразил, что что-то здесь не так.

В избе явно кто-то был, и этот «кто-то» не имел отношения к его соседу из второй роты: того он совершенно точно видел среди явившихся на смену. Один быстрый взгляд на дверь — ну, точно, отперта и аккуратно прикрыта, чтобы не возбуждать подозрений. И осторожные, на грани слуха, шажки там, внутри.

Такого безобразия альвийская душа стерпеть не могла.

Разведчик обязан, в случае необходимости, всё делать очень тихо и очень быстро. Иначе не выживет. Геллан всё сделал как по писаному — тихо и быстро. А, поди ж ты, спугнул незваного гостя: тот, едва заподозрив опасность, что-то быстро сунул за пазуху и тенью метнулся к оконцу. Вряд ли он вообще разглядел, кто к нему бросился. Но — ловкий, зараза! — заметался так, что не изловишь. Сообразил, что у окна его точно перехватят, и попытался обманным рывком проскочить в сторону двери. Вот тут Геллан счёл себя не на шутку уязвлённым: он, опытный разведчик, вынужден ловить какого-то воришку по всему дому, вместо того чтобы скрутить его одним несложным приёмом. Что ж, сам виноват, спать не надо на ходу.

Тихий свист вылетевшего из ножен клинка, прыжок, грохот сбитого со стола медного кувшина — и таинственный незнакомец наконец прижат к стене. Уже в сенях: и впрямь ловок, засранец. А лезвие кинжала приставлено к его кадыку.

Вот и всё. Зря Геллан на себя наговаривал. Теперь скрутить негодяя, выяснить, что он успел стащить, и сдать под арест до поры, пока полицмейстеру не сообщат.

— Э-эй, ты чего! — неожиданно возмутился прижатый к бревенчатой стене пленник. — Не по чести это! Я на тебя с ножичком не кидался! Я честный вор, не душегуб какой!

Альв так удивился, что забыл рассердиться. Иначе врезал бы говоруну в челюсть, чтобы и дух вон. Застигнутому вору полагается бояться, злобиться, в крайнем случае, умолять не выдавать на расправу, ссылаясь на многочисленных голодных детишек, а этот возмущается. Каков наглец!

— Честный вор, — едко улыбнулся альв, и не думая убирать кинжал. — Холодное пламя. Горячий лёд… Что украл, ты, честный?

— Жрать была охота, — пойманный почему-то сник и виновато засопел. — Хлеб на столе взял. Ну… кошелёк ещё. Так там медь одна…

В сенях темно, утро хмурое, ноябрьское, сквозь щели проникает так мало света, что человек, вероятно, ничего не видит. Но альву достаточно, чтобы разглядеть незадачливого воришку. Маленький, щуплый подросток, на вид лет тринадцати, не старше. Тулупчик старый, драный, с чужого, куда более широкого плеча. Шапка крестьянская, выглядит поновее. Не иначе воровская добыча. А сапоги такие позорные, что их последний нищий постыдился бы надеть, предпочёл бы ходить в собственноручно сплетенных лаптях. Картину дополняло худое, востроносое лицо в обрамлении на диво чистых белобрысых волос. Не стриженых в кружок, по-крестьянски, а длинных, до плеч. Как ныне заведено у служилого дворянства. Это, да ещё правильная речь, пробудило у Геллана любопытство. Что за птица залетела? Да и ловок, шельма, едва его поймать удалось. Не будь альв разведчиком, так и не поймал бы.

— Кто таков? — не меняя тона и не убирая кинжал поинтересовался господин поручик.

— Захар, Фёдоров сын, — едва слышно прошептал воришка. — Ты б отпустил меня, братец, а? Я ведь и правда с голодухи ворую…

— К поручику лейб-гвардии положено обращаться «ваше благородие», — с ноткой насмешки проговорил альв.

— Это ежели простец какой, а я ведь, как и ты, сын дворянский. Озеровы мы, дворяне орловские.

— Ежели сам без чинов, так и обратиться с вежеством не зазорно. А что же ты, сын дворянский, честной службой не кормишься?

— Рад бы, — сопляк шмыгнул носом. — Да не берут на службу. Хотел в солдаты записаться, годков мне шестнадцать, взрослый уже. Сказали, ростом не вышел. Сунулся по статской части, а там, коли руки своей нет, так иди на все четыре стороны. Кому сирота нужен-то?

Так этому заморышу шестнадцать? Ещё любопытнее.

— Воровство — дело бесчестное, — напомнил Геллан.

— Угу. И опасное, — последовал ответ. — Только, когда живот к спине липнет, не о чести думаешь, а как бы выжить.

— Давно воруешь?

— Недавно. С лета, как деньга кончилась. Говорили мне, на паперть иди. Не смог.

А ведь он не лжёт. Говорит не всю правду, но до вранья не опускается. Проще всего, конечно, сдать воришку кому положено и забыть о его существовании. Но… Нет, Геллану не стало жаль сопляка. У каждого живого существа есть свой дар от бога, и этот щуплый человечек тоже получил свою долю — невероятную ловкость. Его не всякий альв поймает, не говоря уже о людях.

Такой дар должен приносить пользу. Следовательно, надо вложить этому парню в голову нужные мысли.

— Что ж, сын дворянский, — сказал он. — Отпускать тебя не стану. За беспокойство ты мне отслужишь. Проявишь себя хорошо — поручусь, если иной службы искать будешь. А украдешь хоть полушку…

— Не стану, — парень дёрнул