Тень императора - Елена Валериевна Горелик

— Вот и ладно. Потому что служить будешь пока за кормёжку и крышу над головой. Одежду выдам, и чтоб берёг её. Ясно?

— Ясно.

— Не слышу.

— Ясно, ваше благородие, — в голосе воришки послышалась — надо же! — нотка иронии. Ну, точно: дворянин. С гордостью. Ничего, службе гордость не помеха.

Геллан неуловимым, текучим движением отступил на шаг и точно воткнул кинжал в ножны.

— Поди, свечу зажги, Захар, Фёдоров сын, — сказал он, будучи уверен, что воришка кинется к двери, бежать.

Нет, не кинулся, действительно пошёл к печке, чтоб запалить свечку от лучинки. Зажёг, выложил на стол свою жалкую добычу. Разгоревшийся огонёк осветил завёрнутую в тряпицу краюху хлеба и тощий кошелёк с медяками. Парень обернулся, явно желая что-то сказать, да так и застыл, словно к полу прирос.

Захудалый дворянчик из провинции, вполне возможно, никогда не видел альвов. Об этом Геллан подумал только сейчас.

— Что встал, сын дворянский? — поручик сделал вид, будто ничего эдакого не произошло. — Вон, на стене кольцо колбасы висит. Неси сюда, завтракать будем.

— Сл-лушаюсь, ваше благородие, — впервые выдержка изменила парню. Но не струсил, не бросился бежать. А в глазах, вон, уже огонёк интереса разгорается.

Вымуштровать его как следует — в разведке такому ловкачу цены не будет.

* * *

Говорят, что грязнее войны ничего нет. Раннэиль довелось повоевать не один век в родном мире и два года в этом, чтобы отчасти согласиться. Да, на войне кровь, грязь, дерьмо и блевотина. Да, доводилось убивать не только вооружённых врагов, но и тех, кто не мог себя защитить — раненых, женщин, детей. Однако, пока ты жив, кровь и грязь можно смыть, всю жизнь молиться за упокой душ убитых тобой невинных, и, как уверяет христианское вероучение, искупать грехи, творя добро. Но что прикажете делать, когда ты не самолично убиваешь людей, а посылаешь армии? Что делать, если твои слова, негромко произнесенные в кабинете, спустя некоторое время отзовутся то артиллерийскими залпами, то политическим скандалом, то проклятиями, притом, вовсе не обязательно в твой адрес? Политика — это обман, предательство, вероломство… Словом, тот ещё букет добродетелей. Но в том-то и состоит ирония судьбы, что, если правитель не пустится во все тяжкие, нарушая едва ли не все десять заповедей, погибнет куда больше народу. Причём, именно в той стране, которую этот самый правитель поклялся перед богом хранить и защищать. Жить, и помнить об этом каждый миг своей жизни куда хуже, чем жить и помнить зарубленную женщину, которая всего лишь пыталась отвлечь внимание лесных налётчиков от своих детей.

Для Раннэиль, альвийской принцессы, в том не было ничего нового. Альвы в этом смысле от людей не отличались ничем. Разве что меньше открыто лгали, предпочитая утаить часть правды.

Когда приедет брат, она обязательно задаст ему два вопроса. Те, которые, по-хорошему, должна была бы задать ему десять лет назад.

А сейчас… Сейчас ей предстояло заняться политикой.

Гогенцоллерны, отец с сыном, ведь не просто в гости приехали. И не просто с ответным визитом. Все эти сантименты остались позади, на официальных церемониях и совместных обедах. Помнится, Фридрих-Вильгельм даже напросился посетить Петропавловский собор и пустил скупую мужскую слезу у могилы своего друга. Раннэиль показалось, что хотя бы в этом король был искренен. Она-то помнила, что её супруг вызывал у окружающих какие угодно чувства, от беззаветной любви до жгучей ненависти, но эти чувства неизменно оказывались настоящими, шедшими из глубин самого существа. Фальшивить перед ним, перед исходившей от него душевной силой, удавалось разве что Данилычу, и то не всегда. Но короли слеплены из другого теста. Княжна Таннарил, ставшая императрицей всероссийской, знала это по себе. У Фридриха-Вильгельма была «замечательная» репутация тупого солдафона и любителя муштры. Вспыльчив и гневлив был без меры, а зачастую и без причины. Альвийские целительницы уже доложили о результатах наблюдений за королём и в один голос с лейб-медиками огласили диагноз: порфирия. Диагноз, звучавший приговором как королевской печени, так и рассудку, ибо болезнь эта, поражавшая и то, и другое, была неизлечима и почти всегда приводила к слабоумию. Но болезнь и скверная репутация не мешали ему быть весьма неглупым политиком. Фридрих-Вильгельм фон Гогенцоллерн прекрасно понимал ограниченность ресурсов и влияния Пруссии, потому старался, при наличии неважной репутации, ни с кем всерьёз не ссориться. А по возможности заключать союзы.

Три года назад Романовы провели целый месяц в Кёнигсберге, будучи приглашены королевским семейством Пруссии. Помимо общения за обеденным столом и прогулок, речь шла именно о союзнических отношениях между Петербургом и Берлином. Союз между державами было решено укрепить династическим браком. Переписка о том шла уже не первый год, отец-император желал выдать подрастающую Наташу как можно выгоднее. А заодно хоть немного выбить Пруссию с английской колеи. От такой перспективы не были в восторге ни в Лондоне, ни в Версале. Гегемоны рассматривали и Пруссию, и Россию в качестве инструментов собственной политики, но никак не в качестве самостоятельных игроков. Гогенцоллерны кривились, но терпели такое отношение. А Петра Алексеевича оно просто бесило. В результате — большой союзный договор вот-вот будет подписан, помолвка Карла-Фридриха с царевной должна состояться буквально на днях, а там и венчание не за горами. И всё же…

Всё же Раннэиль в глубине души была против. Дело было вовсе не в чувствах Натальи Петровны, испытывавшей к своему наречённому глухую неприязнь. Такие вещи альвов никогда не смущали: династический брак в их понимании вообще не предполагал сантименты. Всё, что Раннэиль знала о Пруссии и её королях, не оставляло никакого сомнения: в скором времени эта страна поднимет знамя завоеваний, что выронила из ослабевших рук Швеция. А личное знакомство с наследником прусского престола только укрепили её в этом мнении. Даже сейчас, укачивая Машеньку, отказывавшуюся сегодня засыпать без матушки, она не могла не думать о том, что, быть может, совершает большую ошибку.

«Петруша видел возможность создать политический союз, в котором Россия играла бы ведущую роль. Что ж, резон в этом есть. Пруссия в союзе с нами всегда будет подчинённой. Король Фридрих-Вильгельм такому положению не рад, но он видит, что мы менее иных склонны предавать союзников. Его сын, при всём своём уме, к сожалению, всех на свете почитает предателями и клятвопреступниками. Уж не оттого ли, что сам таков?.. Не