Одиночество смелых - Роберто Савьяно

Чтобы все сработало, чтобы можно было идти по улице, высоко подняв голову, выпрямив спину, с надеждой в кармане, достаточно, чтобы правосудие не проиграло.

И наконец-то сегодня правосудие не проиграло.

39. Ночное

Палермо, 1987 год

Должно быть, опасаясь вдовьих слез,

Ты не связал себя ни с кем любовью[74].

Франческа, прислонившись спиной к изголовью, размышляет о строках шекспировского сонета. Во время учебы в университете она часто, очень часто представляла свою жизнь двадцать лет спустя, но никогда бы ей в голову не пришла картина, на которой она оказалась.

Лунный свет, проникающий через окно, освещает половину ее лица, другая скрыта в полумраке. Джованни лежит рядом, повернувшись к ней спиной, но она знает, какое у него сейчас лицо, она знает мысли, что одолевают его, знает их все. Знает, что мысли эти и сейчас не оставляют его в покое, они, словно черви, обвились вокруг синапсов его мозга. Знает, что из-за них эта тень, эта зловещая тьма в глубине его глаз не оставляет его, даже когда он счастлив, даже в день их свадьбы. Это грустное сожаление из-за уже свершившейся, а не будущей беды, которое ей и немногим другим удается в нем разглядеть. Это из-за них, этих мрачных мыслей, что извиваются у него в голове. Она хотела бы изгнать их. Хотела бы выкопать яму в его голове и вытянуть этих червей, навсегда избавить Джованни от них. Она знает, что любви, даже самой большой любви, не хватит, чтобы сделать его счастливым. Эту заразу не изгнать, от паразитов не избавиться, остановить их сможет только он сам.

В своем ребенке скорбная вдова

Любимых черт находит отраженье.

А ты не оставляешь существа,

В котором свет нашел бы утешенье.

Вот что она видит – ужас, скрытый щитом его черепной коробки, ужас, который не оставляет своих трудов, даже когда он спит. Но Джованни не спит. Глаза у него закрыты, однако он бодрствует. Он думает о том, что сказал ему Рокко перед свадьбой.

Она уже увидела тьму на горизонте и преодолела ее. Это ты застрял на мели. Это ты спотыкаешься. Люби ее сильнее прежнего как раз потому, что, зная все, зная лучше тебя и раньше тебя, она затягивает веревку, связывающую вас.

Но нелегко не чувствовать себя виноватыми, совсем нелегко. Почему, зная, что он добился невероятной победы, привел в действие ржавевший на протяжении десятилетий социальный механизм, такое ощущение, будто он что-то теряет? Как изгнать червей из собственной головы? Как навсегда закрыть люк? Как разогнать тени? Возможно, ответ в ней. Возможно, в мире есть порядок, странный порядок. Какая-то форма компенсации. И, может быть, она сама по себе – акт милосердия. Но он, что он для нее? Чем он был и, главное, чем он станет для нее?

Франческа бросает взгляд за окно. Теперь все ее лицо освещено бледной луной, стоящей высоко в небе. Вот из чего состоит этот театр: из света и тени. Нам даны глаза, чтобы видеть, но не нити, чтобы управлять куклами. Единственное, что мы можем сделать, – выбрать самые солнечные дороги. Или самые темные.

Богатство, что растрачивает мот,

Меняя место, в мире остается.

А красота бесследно промелькнет,

И молодость, исчезнув, не вернется.

Кто предает себя же самого —

Не любит в этом мире никого!

Какой красивой будет утренняя заря. Встанет солнце и упрямо, яростно и нагло прогонит тени.

И люди тут ничего не изменят. Они тут ни при чем. И она тоже.

И Джованни.

40. Течения

Палермо, 1987 год

– И что теперь?

Ну что теперь? Кажется, ответить легко. Будто что-то закончилось и нужно подсчитать сумму, подвести итог. Будто, получив диплом, нужно понять, по какой дороге пойти. Но здесь речь не о дипломе. Может быть, о первом, общем экзамене, но сданном на отлично, что правда, то правда. Однако ни в этом здании, ни во многих других нет настолько наивных людей, чтобы поверить, что и на самом деле есть повод для праздника. Конечно, не думает так и журналист, который сидит, положив ногу на ногу, в кабинете Джованни Фальконе. Слишком много Саверио Лодато видел кровной мести, убитых, томов судебных дел, мафиозных группировок, считавшихся побежденными, но восстававших из пепла, словно зловонные, разлагающиеся птицы-фениксы, чтобы поверить, что война близка к завершению. Его вопрос – скорее, провокация.

– А теперь… – Джованни потирает руки. – Теперь мы пойдем вперед. Расследование быстро расширяется. Как ты прекрасно знаешь, с территориальной точки зрения теперь, когда Борселлино… Но ты записываешь?

– Что, не надо?

– Пожалуйста, пожалуйста, но я тебе отвечаю так, без подготовки. Могу я взглянуть на текст до публикации?

– No problem. И раз уж мы говорим неформально… Ты упомянул Борселлино. Мы все знаем, как у него идут дела. Это в газетах было.

Джованни чувствует пустоту всякий раз, когда при нем заговаривают о Паоло Борселлино или Нино Капоннетто. Он видит на земле пыль, упавшую с их брони перед уходом. С Паоло они часто встречаются и созваниваются, но, не видя его здесь, в кабинете, он чувствует огромную пустоту и одиночество. И Нино ушел. Закончив свою миссию, он вернулся во Флоренцию к семье. А Паоло, еще до вынесения приговора по Макси-процессу в суде первой инстанции, вместе с Джованни пришел к выводу, что нужно экспортировать модели и знания, приобретенные в Палермо, на другие территории, где мафиозные семьи сильнее и почти не встречают сопротивления, и подал заявление с просьбой назначить его главным прокурором Марсалы. И все у него получилось, теперь он в Марсале. Между прочим, почти чудом, потому что на должность его назначили после долгой и ожесточенной баталии в Высшем совете магистратуры, учитывая, что за место с ним боролся другой магистрат с бо'льшим стажем за плечами. В конце концов он одержал верх, но не без последствий, и река полемики до сих пор доходит ему до колен. Писатель Леонардо Шаша в длинной статье, опубликованной в «Коррьере делла Сера» под названием «Специалисты по борьбе с мафией», заявил: «На Сицилии, чтобы сделать карьеру на судебном поприще, непременно нужно участвовать в процессах против мафии». Будто бы магистраты пула, в частности Паоло Борселлино, влезли в терновые кусты процессов против мафии,