Оправдание черновиков - Георгий Викторович Адамович

* * *

О Достоевском.

– Знаете, читать его мне ужасно трудно. В молодости я не прочла ни одного его романа до конца. Не могла. Начинала читать, не сплю, ночь провожу над книгой… и чувствую, что надо бросить, иначе заболею. И действительно я когда-то едва не заболела, читая “Бесы”. Не могу выдержать всех этих мучений, этого горя, этих обид. Нечего делать, значит, у меня слабые нервы.

* * *

– Наконец-то вы признались, что не любите Гумилева! А ведь я всегда это знала. Но согласитесь, у него есть прекрасные стихи… “Сумасшедший трамвай”, например. Разве не хорошо? “Остановите, вагоновожатый…”

– Это – литература, “литература” в кавычках. Правда, хорошая.

– Литература, литература!.. Но кто-то давно сказал, и правильно сказал… не помню кто… что у нас в России был только один поэт, которому иногда удавалось быть вне литературы или над литературой, – Лермонтов.

* * *

– Нет, эмигрантской литературы я почти совсем не знаю. До нас все это плохо доходит. Знаю, например, имя Алданова, но не прочла ни одной его строчки. Бунин? Я не люблю его стихов, никогда их не любила. Но есть у него один рассказ, который я прочла еще до революции, очень давно, и никогда его не забуду. Удивительный рассказ… о старом бродяге, пропойце, шулере, который тайком, сам себя стесняясь, приезжает в Москву на свадьбу дочери.

– “Казимир Станиславович”?

– Да, да, “Казимир Станиславович”… вы тоже помните?

(Упоминание о “Казимире Станиславовиче” меня поразило. Мне всегда представлялось, что это – одно из самых замечательных и при том сравнительно ранних произведений Бунина, гораздо значительнее, острее, глубже, чем “Господин из Сан-Франциско”, который в сущности есть не что иное, как мастерски написанная вариация на тему “Смерти Ивана Ильича”.)

* * *

– Сколько сложилось легенд, в которых нет ни слова правды, все выдумано! Сколько раз я читала и слышала, будто Вячеслав Иванов на каком-то большом собрании поэтов восхитился моей “перчаткой”… знаете, этой “перчаткой с левой руки”?.. подошел ко мне, поздравил, сказал что-то о новой странице в русской поэзии… Никогда ничего подобного не было! Помню, при встрече он действительно сказал мне, что, по его мнению, это стихотворение удачно. Но и только. Без всяких поздравлений и восторгов.

* * *

– Был недавно серебряный век русской поэзии, а теперь опять будет золотой. Я не преувеличиваю. У нас множество молодежи, которая только поэзией и живет. Пишут отличные стихи, но не желают печататься. Целыми днями, вечерами, ночами спорят о стихах, обсуждают стихи, читают стихи – как бывало прежде, даже больше, чем прежде! Бродского вы читали? По-моему, это замечательный поэт, и уже почти совсем зрелый.

В разговоре я назвал имя Евтушенко. Анна Андреевна не без пренебрежения отозвалась о его эстрадных триумфах. Мне это пренебрежение показалось несправедливым: эстрада эстрадой, но не все же ею исчерпывается! Ахматова слегка пожала плечами, стала возражать и, наконец, будто желая прекратить спор, сказала:

– Вы напрасно стараетесь убедить меня, что Евтушенко очень талантлив. Это я знаю сама.

* * *

О “Реквиеме”.

Анне Андреевне хотелось знать, как была принята эта книга, какое произвела впечатление.

Я вспомнил давнее признание Цветаевой насчет “Колыбельной” и того, что за одну строчку оттуда она отдала бы все ею написанное, – и сказал, что последние строчки “Реквиема”:

…И тихо идут по Неве корабли, —

должны бы у многих поэтов вызвать такое же чувство. Ахматова забыла о цветаевском письме, и, как мне показалось, напоминание это доставило ей удовольствие.

– Трудно судить о своих стихах. Надо отойти от них, отвыкнуть, как будто разлучиться с ними: тогда яснее видишь, что хорошо, что слабо. “Реквием” еще слишком мне близок. Но кое-что в нем, по-моему, удачно: например, эти два вставных слова “к несчастью” во вступительном четверостишии.

– А другое четверостишие, о Голгофе, “Магдалина билась и рыдала…”?

– Да, это, кажется, тоже неплохие стихи.

* * *

– Довольны вы, что побывали в Париже, довольны ли оксфордскими торжествами и всем вообще?

– Да, все было хорошо, слава Богу, грешно было бы жаловаться. Но без ложки дегтя никогда не обходится… Вот посмотрите, что в ваших газетах обо мне пишут! Я только вчера прочла это.

Анна Андреевна протянула мне недавно полученный номер “Нового Русского Слова” с большой статьей о ней. Я наскоро пробежал статью и не без недоумения спросил:

– Что же вам тут неприятно? Статья доброжелательная, ни одного дурного слова…

– Да, совершенно верно, похвалы, комплименты, ни одного дурного слова… Но между строк можно прочесть, что я какая-то мученица, что я страдалица, что я в современной России всем и всему чужда, повсюду одинока… Вы не знаете, как это мне вредило и как может еще повредить! Если у вас хотят обо мне писать, пусть пишут, как о других поэтах: такая-то строка лучше, другая хуже, такой-то образ оригинален, другой никуда не годится. И пусть забудут о мученице.

– Анна Андреевна, могу я передать ваши слова редакторам эмигрантских газет и журналов?

– Не только можете, но окажете мне большую услугу, если сделаете это. Я настоятельно вас об этом прошу. Не надо делать меня каким-то вашим знаменем или рупором. Неужели эмигрантским критикам трудно это понять?

* * *

В день своего отъезда из Парижа Анна Андреевна была не совсем такой, как накануне: казалось, она чем-то озабочена или опечалена. Даже как будто растеряна. На вокзал я ехать не хотел – у меня были для этого основания – и пришел проститься с ней в отель. Она сказала:

– Да, не надо быть на вокзале. Я вообще боюсь вокзалов.

Боялась она их не по суеверию, а по состоянию здоровья: два или три раза при отъездах у нее был сердечный припадок.

О литературе, о поэзии мы, конечно, больше не говорили. Я спросил Ахматову, как живется ей в материальном, денежном отношении: “Поверьте, я спрашиваю об этом не из простого любопытства”.

– У нас хорошо платят за переводы. Теперь я перевожу Леопарди… Так что ничего, концы с концами свожу.

– А если вы больны, если работать не можете?

– Тогда хуже. Пенсия, но очень маленькая.

И в первый раз, за все три дня, она заговорила о себе, о своей личной жизни, о том, что пришлось ей пережить в прошедшие десятилетия.

– Судьба ничем не обошла меня. Все, что может человек испытать, все выпало на мою долю.

В дверь