Оправдание черновиков - Георгий Викторович Адамович

Анна Андреевна как-то беспомощно стояла посреди комнаты, стараясь улыбнуться.

– Ну, до свидания, не забывайте меня. Не прощайте, а до свидания! Бог даст, я на будущий год опять приеду в Париж. Спасибо.

Скорей движением рук и недоуменным выражением лица, чем словами, я спросил: за что спасибо?

– Да так, за все… Не за прошлое, так за будущее. Все мы друг другу чем-нибудь обязаны. Особенно теперь.

Выходя, я в дверях обернулся. Анна Андреевна помахала рукой и сказала: “Христос с вами, до свидания”.

Но свидания больше не было – и не будет.

Несколько слов о Мандельштаме

Есть небольшой, тесный круг людей, которые знают, – не думают, не считают, а именно знают, – что Осип Мандельштам – замечательный поэт. Дождется ли он когда-нибудь широкого признания, как дождался его в наше столетие Тютчев или хотя бы Анненский – о сколько-нибудь “широком” признании которого говорить, правда, не приходится, но к которому тянутся, и все настойчивее тянутся, нити какого-то особого, ревнивого восхищения, будто в его прерывистом, “мучительном” шепоте иные любители поэзии уловили нечто именно к ним обращенное, им завещанное, такое, чего не нашли они у других русских лириков. Будущее Мандельштама не ясно. Он может надолго и даже, пожалуй, навсегда остаться поэтом “для немногих” – хотя, надо надеяться, эти “немногие” не дадут себя смутить или переубедить скептическим недоумением так называемой толпы.

Что в конце концов определяет общее значение и ценность поэтического творчества? Не только самый состав слов, органичность ритма, прелесть отдельных строк, острота или меткость образов, но и то целое, что творчество безотчетно выразило. Качество стихотворной ткани – на первом месте, при низком ее качестве все другое превращается в жалкие претензии, но не все им исчерпывается. В этом смысле два величайших русских поэтических имени – Пушкин и Блок, и как бы ни поблекло кое-что из блоковского наследия, казавшегося когда-то головокружительно-прекрасным, – в частности “Двенадцать”, – Блок один в наш век Пушкину противостоит, и до известной степени ему отвечает, и его продолжает. Добавлю, что многие стихи Блока – из “Земли в снегу”, из “Ночных часов”, из “Седого утра” – дают ему на это и сами по себе, т. е. как стихи, неоспоримое право: Поэта надо судить не по срывам и даже не по среднему его уровню, а по лучшему, что он дал, – и тут Блок за себя постоит. Несравненны у него интонации, – в “Поздней осенью из гавани…”, например! Блок был гением интонации, как до него Лермонтов, и незабываемы у него эти его вопросы, почти дословно повторяющиеся, “за сердце хватающие”, будто проникнутые чувством круговой поруки перед тем, что может с человеком случиться. “В самом чистом, самом нежном саване сладко ль спать тебе, матрос?”, “Анна, Анна, сладко ль спать в могиле?”…

Блок – это Россия, судьба и лицо России, как судьбой и лицом был Пушкин. Именно в этом их особенность, то, что их обоих выделяет и возвышает. Можно ли сказать, что пушкинские стихи, насильственно выхваченные из общего понятия “Пушкин”, лучше тютчевских? Нет, едва ли. Ответ самый правильный в том, что под непосредственным впечатлением некоторых пушкинских стихотворений кажется, что именно они в нашей литературе – лучшие, а под непосредственным впечатлением от Тютчева тоже кажется, что никто ни до, ни после него так по-русски не писал. “Эти бедные селенья…” – одна из самых удивительных и сияющих драгоценностей нашей поэзии, как и “Последняя любовь”, как и другое у Тютчева, – но так же, как и “Жил на свете…” или “Когда для смертного…”[54] А все-таки, все-таки Тютчев – не Пушкин. Каждая вновь найденная записка Пушкина, два-три неизвестных слова его – событие, между тем как тютчевский архив не весь еще и разобран, а если при разборе и вызовет интерес, то не вызовет волнения, только с одним Пушкиным и связанного. Кто мог пройти по Мойке мимо дома, где он умер, не ощутив в сотый раз того же, давно знакомого волнения? Кому из петербуржцев Петербург не был дорог хотя бы отчасти потому, что это пушкинский город, в “строгом, стройном виде” своем на Пушкина похожий? Нет, долго было бы говорить обо всем этом… 29 января 1837 года – роковая дата не только в русской литературе, а шире, в истории России, и чем больше о дне этом думаешь, тем последствия его представляются неисчислимее. Пушкин как будто держал Россию в руках, удерживал ее, и, когда его не стало, все начало катиться под гору. Идеализировать пушкинский век, каков он был в реальности, со всем, что было в нем жестокого и темного, бессмысленно. Но в пушкинском творчестве было обещание, было предвидение России, какой она в намеченных им линиях могла бы стать, и с его смертью все это исчезло, линии оказались искривлены, видение – или не понято, или сознательно отвергнуто.

Блок слабее, но представлять Россию было дано и ему. Блок – это не только стихи, как и Пушкин – это не только стихи, а голос и тема, радость и мука, подъем и падение, свобода и гибель, – не знаю, как сказать об этом яснее. Блок – второй вслед за Пушкиным корифей русской поэзии. Есть блоковский мир, как есть пушкинский мир. Есть царство Блока, и, сознают они это или нет, все новейшие русские поэты – его подданные, даже если иные среди них и становятся подданными-бунтовщиками и подданными-отступниками.

Но нет мира мандельштамовского… Невольно останавливаюсь и спрашиваю себя: что же есть?

Мира нет – что же есть? Есть скорей “разные стихотворения”, чем поэзия как образ бытия, как момент в истории народа и страны, есть только разные, разрозненные стихотворения, – но такие, что при мысли о том, что их, может быть, удалось бы объединить и связать, кружится голова. Есть куски поэзии, осколки, тяжелые обломки ее, похожие на куски золота, есть отдельные строчки – но такие, каких в наш век не было ни у одного из русских поэтов, ни у Блока, ни у Анненского. “Бессонница. Гомер. Тугие паруса…” – такой музыки не было ни у кого едва ли не со времени Тютчева, и что ни вспомнишь, все рядом кажется жидковатым. Когда-то, помню, Ахматова говорила, после одного из собраний “Цеха”: “Сидит человек десять-двенадцать, читают стихи, то хорошие, то заурядные, внимание рассеивается, слушаешь по обязанности, и вдруг какой-то лебедь взлетает над