Оправдание черновиков - Георгий Викторович Адамович

отклика: иначе – все ложь, лицемерие, мерзость, нет никакой поэзии, незачем быть поэзии, и Мандельштам это почувствовал! По Державину – “всякий человек есть ложь”. Может быть. Но истинный образ человеческий проявляется в потребности преодоления лжи, и за одну минуту такого преодоления можно человеку простить обман в тысячу раз худший, чем тот, случайный и ничтожный, которого не вынес Мандельштам.

* * *

Перечитываю “Шум времени”, “Египетскую марку” и тщетно стараюсь найти в прозе Мандельштама то, что так неотразимо в его стихах. Нет, книгу лучше отложить. Цветисто и чопорно.

Проза поэта? Едва ли существует определение более двусмысленное, легче поддающееся разным толкованиям. Если язык поэта должен быть строже и опрятнее того обезличенного, средне-интеллигентского языка, который процветает в газетных передовых статьях, то разве Толстой или Гоголь не дали образцов именно такого, подлинно-творческого отношения к слову? Если язык поэта, по сравнению с языком великих романистов, должен оказаться несколько скуп, подсушен, сдержан, то разве восхитительная, – согласно Гоголю “благоуханная”, – проза Лермонтова не растекается по страницам “Героя нашего времени” с совершенной свободой? Что значит “проза поэта” – неизвестно. Неизвестно даже, похвала это или упрек[56].

В прозе своей Мандельштам как будто теряется – теряется, потеряв музыку. Остается его ложноклассицизм, остается стремление к латыни, оснащенное модой 20-х годов, когда считалось – и с высоты студийных кафедр проповедовалось, – что метафорическая образность есть основное условие художественности и что тот, кто пишет “пошел дождь” или “взошло солнце”, права на звание художника не имеет. К латыни же Мандельштам расположен был всегда, и порой в его “бормотания” она вклинивается с огромной силой (например, “Рабы, чтобы молчать, и камни, чтобы строить” – удивительная, действительно “тацитовская” строчка, где самое звуковое насилие над первым “чтобы”, втиснутым в размер, как слово ямбическое, увеличивает выразительность стиха, подчеркивает соответствие ритма смыслу: рабов заставляют молчать, рабы угрожают восстанием… Вот мастерство поэта, в данном случае, может быть, и безотчетное, как часто бывает у мастеров подлинных!). Но в прозе Мандельштам не дает передышки. Как мог он этого не почувствовать?

В качестве возможного объяснения, по аналогии, вспоминаю “Доктора Живаго”. В конце романа Пастернак от имени героя говорит о литературе, и говорит так верно, так проницательно и убедительно, что многим нашим беллетристам следовало бы заучить эту страницу наизусть: именно о тщете картинности, образности, о необходимости стремиться к искусству, которое оставалось бы искусством неизвестно как и в силу чего. Но самый роман написан совсем по-другому: в назойливой своей “художественности” написан неизмеримо наивнее! С Мандельштамом случилось что-то довольно схожее. При своем уме и чутье он не мог не сознавать, что “Шум времени” увянет быстро и невозвратно. Но какие-то посторонние соображения, какие-то посторонние воздействия отвлекли его от пренебрежения к тем “vains ornements”[57], о которых говорит расиновская Федра в любимом его вступительном стихе, дважды им переложенном в строчки русские.

Каковы его последние стихи, до сих пор в печати не появлявшиеся? Кое-что из них я знаю, и, судя по тому немногому, что знаю, уверен, что в поэзии он остался на прежнем своем уровне. Или даже вырос. Но как-то трудно и страшно представить его себе – практически и житейски всегда беспомощного, ни в малейшей степени не обладавшего даром “приспосабливаться”, – в трагической, беспощадной обстановке тех лет. Отчего умер он на Дальнем Востоке? Как забросило его туда, что ждало его там, останься он жив? Ничего, кроме смутных и противоречивых слухов, до нас не дошло.

“В памяти моей образ Мандельштама неразрывно связан с воспоминанием об Анне Ахматовой. Он ценил ее не меньше, чем она его“.

В памяти моей образ Мандельштама неразрывно связан с воспоминанием об Анне Ахматовой. Их имена и должны бы войти рядом в историю русской поэзии. Он ценил ее не меньше, чем она его, – и если бы все это не было давним прошлым, я мог бы многое привести из его суждений и отзывов об ахматовских стихах. Помню собрание “Цеха”, на котором Ахматова прочла только что ею написанное стихотворение “Бесшумно бродили по дому…”, вызвав лихорадочно-восторженный монолог Мандельштама в ответ, – к удивлению Ахматовой, признавшейся потом, что вовсе не считает эти стихи особенно ей удавшимися. Помню обстоятельнее и тверже то, что он говорил о действительно чудесном ахматовском восьмистишии:

Когда о горькой гибели моей

Весть поздняя его коснется слуха…

Но это было не в “Цехе”, а в бесконечном, верстой в длину, университетском коридоре. Он ходил взад и вперед, то и дело закидывал голову и все нараспев повторял эти строчки, особенно восхищаясь расстановкой слов, спондеической тяжестью словосочетания “весть поздняя”…

Все это было очень давно, “иных уж нет, а те далече”. Но если бы Анне Андреевне попалось когда-нибудь на глаза то, что я сейчас пишу, надеюсь, она уловит между этими строками низкий поклон ей – издалека и без надежды на встречу.

Наши поэты

I. Георгий Иванов

Есть люди с литературным дарованием – иногда огромным, а то и сравнительно незначительным, – которые пишут статьи, романы, рассказы, между прочим пишут и стихи. Георгий Иванов родился для стихов, пришел в мир, чтобы писать стихи, как Бальмонт “пришел в мир, чтоб видеть солнце”. Это, пожалуй, основная его черта: для него стихи – тот воздух, которым ему от природы предназначено дышать. Как всякий подлинный поэт, он способен, конечно, писать и прозу, порой прекрасную прозу, – да и могло ли быть иначе? Стихи ведь требуют слишком бережного, взыскательного и умелого отношения к слову, чтобы, привыкнув к ним, не быть в состоянии справиться и с прозаической фразой. Но истинная стихия Иванова – стихи.

Кружок “Вечера Случевского”. Слева в первом ряду – юный Георгий Иванов. 26 января 1913 г.

Покойный Бицилли сделал когда-то о Пушкине удивительно правильное замечание, одно из немногих содержательных замечаний, вообще сделанных о Пушкине в последние десятилетья, среди пустых, стереотипных фраз о “гармонии”, формалистических мелочах с подсчетом цветовых или иных эпитетов и кропотливых биографических изысканий. Пушкин, – сказал Бицилли, – редчайший пример писателя, который в стихах свободнее, чем в прозе. Как верно! Действительно, насколько “Онегин” свободнее, непринужденнее, как-то окрыленнее в самом словесном составе своем, чем “Пиковая дама” или “Капитанская дочка”! Не знаю, можно ли было бы сказать о Георгии Иванове то же самое. Но что стихи – его исключительная область, его “царство”, в этом сомнений нет, – а раз