Оправдание черновиков - Георгий Викторович Адамович

Однако, в коротком очерке было бы невозможно рассказать об “эволюции” Иванова на всем протяжении его деятельности, да это и не входит в мою задачу. Прошлое я затронул лишь потому, что и в нем, в этом прошлом, бывали у Иванова моменты, когда кривая линия, которой схематически можно изобразить развитие всякого творчества, резко взвивалась вверх. Оттого ли, что это были только моменты, оттого ли, что к поэзии у нас, при внешнем, может быть даже напускном, интересе к ней, мало внимания, эти стихи Иванова не были по достоинству оценены. Их мало знают, не очень твердо и помнят. Сейчас, в последние десять-двенадцать лет, он наконец достиг признания подлинного, заслуженного и, кажется, сам этим удивлен. В эти последние годы Иванов нашел новый для себя стиль, который многих поразил. Его стихи “дошли”, и действуют они сейчас на читателей глубже и шире, чем когда бы то ни было прежде.

Что это за стиль? Я полумеханически, не то по привычке, не то по инерции, задал себе этот критический вопрос, собираясь тут же на него ответить, – и надолго задумался… Ответ дать нелегко. В самой попытке сформулировать его заключен риск упростить, сгладить (жаль, что нет глагола “уплощать”, “уплостить”, от слова “плоский”) нечто сложное, болезненное, непрерывно противоречивое и уклончивое.

В нашей литературе не было еще стихов, где о крушении всех возможных человеческих надежд было бы рассказано с таким своеобразием и очевидностью, даже с такой настойчивостью, с отказом от всяческих экранов или “снов золотых”. И не только о крушении, а и о чем-то вроде гоголевского “над кем смеетесь? над собой смеетесь!”, что придает ивановской поэзии ее особый оттенок и выводит ее за пределы “дневника”, как Иванов сам ее теперь определяет; может быть это и дневник, но дневник, в котором личное сцеплено с общим и даже общественным. Думаю, что если стихи эти нашли сейчас подлинный отклик, то вовсе не только по своим чисто литературным достоинствам. Нет, они задели одну из тем нашего века в особом, русском ее преломлении, они внушены веком и всеми его чудовищными перетасовками, пусть и предлагают к нему комментарий, который не для всех приемлем, а иных и раздражает. В той же статье Романа Гуля, о которой я упомянул, приведено заявление человека, стоящего – как пояснил Гуль – “на педагогических позициях Белинского и Михайловского”. Он говорил об Иванове: “Мне хочется его приговорить к лишению всех прав состояния и, может быть, даже отправить в некий дом предварительного заключения”. Собеседник Гуля, разумеется, шутил. Но по существу, подобная реакция неудивительна, и было бы удивительнее, если бы поэзия Иванова последних лет, рядом с восторженным ее признанием, никого не отталкивала.

Люди живут, или стараются жить, как обычно: организуют разного рода союзы, ходят на заседания, издают программы по земскому самоуправлению в будущей России или устраивают бриджевые конкурсы, да, порой и в тех условиях, где надежды должны бы полностью смениться воспоминаниями, люди в большинстве своем отказываются сдаться судьбе. Это не страусова тактика, о нет, это – торжество жизненного инстинкта, приспособляющегося к любым формам существования или даже наспех создающего эти формы, это в целом – нечто напоминающее тот репейник, о котором рассказано в предисловии к “Хаджи-Мурату”. Да и как знать, может быть, в конце концов придет награда, придет оправдание усилий и жизненной стойкости? Как знать, в самом деле? Кто это знает? Кто? Не лучше ли верить, упорствовать, “бороться” или “тянуть лямку”, чем на все махнуть рукой?

Надо ответить: да, лучше – даже если не стоишь на “педагогических позициях”. Но вот является поэт, притом поэт с каким-то Страдивариусом в руках, и, как будто ни о чем, кроме своего личного горестного опыта, не рассказывая, превращает все без исключения, что составляет самую ткань существования, в чепуху, “мировую чепуху” по Блоку. Смущение, волнение должны были возникнуть в ответ, тем более что музыкальное и стилистическое “оформление” этого монолога неотразимо. Мировая чепуха преподнесена в нем поистине обольстительно, и вкрадчиво она пробирается в самую сердцевину жизни, разъедая ее и отбивая к ней охоту… Но Георгий Иванов, усмехнувшись, скажет, – и ни о чем другом стихи его не говорят: “Я жить и не собираюсь, по крайней мере в вашем понимании этого слова! А если вам, господа, тот мир, который вы изволите называть Божиим, нравится, что же, дело ваше – живите! Честь и место!”

Что это, в конце концов, “литература”? Здесь, в связи с этой внезапно мелькнувшей мыслью, могло бы возникнуть возражение более основательное, чем то, которое внушено педагогической опекой над читателями и писателями. В самом деле, если все идет к чорту, как можно писать стихи? Стихи именно о том, что все идет к чорту? О мировой, непоправимой бессмыслице? Зачем их писать? На первый взгляд – “или-или”: если же одно за другим появляются стихи, отравленные, но прелестные, дело, пожалуй, еще не так страшно. Как будто бы так! Но художник себе не принадлежит, и в сущности тот же недоуменный вопрос можно было бы предложить еще Блоку, когда он писал, что “нашел весьма банальной смерть души своей печальной”. Объяснение, по-видимому, в том, что Блок и Георгий Иванов – прежде всего художники: им было бы легче поступить в согласии с требованиями рассудка, если бы не становились они самими собой лишь в стихии ритма и образов.

Есть в нашей новой поэзии стихотворение, которое уместно было бы сопоставить со стихами Блока или Георгия Иванова.

Принадлежит оно Андрею Белому, “Золотому блеску верил…” Позволю себе предварительно высказать суждение, идущее вразрез с мнением общепринятым: Андрей Белый был, по-моему, в стихах мало талантлив, хотя в других областях наделен был дарованиями исключительными. Еще совсем недавно, перечитывая посвященную Белому книгу Мочульского, где приведено множество его стихотворений, я удивлялся: одно хуже другого, и даже те знаменитые строфы Белого, где он в страстно-страдальческом тоне обращается к России, до нелепости напоминают Некрасова и при этом великом воспоминании мгновенно превращаются в стилизованный и лубочный прах. Мочульский по своей привычке – несколько портящей его умные и содержательные работы, в частности книгу о Достоевском, – почти непрерывно восхищается, и чем голословнее его восторги, тем сильнее вызываемая цитатами досада. Однако раз или два в жизни Белому удалось в стихах как бы прорваться дальше, за стихи, и таково это стихотворение “Золотому блеску верил”. Блок его не написал бы, Георгий Иванов – тоже: не могли бы и не хотели бы. Оба вероятно почувствовали бы, что самая