Оправдание черновиков - Георгий Викторович Адамович

линии нет, а если линия неожиданно и обнаруживается, то можно быть уверенным, что тут же она судорожно исказится, взовьется, упадет, разобьется, заведя и читателя, и самого поэта туда, где оказаться им и не снилось.

Если поэзия Одоевцевой все же облегчает и радует, то потому, что с ней мы на минуту-другую уходим, ускользаем из мира трех измерений, мира, где дважды два – четыре, а пятью никогда не будет, уходим от всего того, словом, что в практическом преломлении непреложно отведенных нашему сознанию возможностей обуславливает обыденщину, длящуюся тысячелетиями и прерываемую – но обманчиво прерываемую, – войнами, революциями, переворотами и прочими встрясками. Я умышленно употребляю слово “радует”, хотя выражение это давно уже набило оскомину: оно лживо и лицемерно, ибо всякий знает, что критик, будто бы “обрадовавшийся” хорошей книге, на самом деле никакой радости не испытал (а о чувствах братьев-писателей лучше и не говорить). Но поэзия Одоевцевой радует не как литературная удача, или – делаю уступку – не только как литературная удача. Она создает мираж освобождения: кажется, что никакой плотно завинченной крышки над нами нет, кажется, что ночью, в насмешку над законами природы, может блеснуть солнце, кажется, что можно жить, как порой хотелось бы, улететь куда вздумается, носиться в голубом эфире рядом с какими-нибудь потусторонними райскими птицами или даже ангелами. И хотя твердо знаешь, что ничего этого нет и никогда не будет, радость иллюзии остается.

“Стиль”, как всем известно, “это человек”. Правда, мысль Бюффона, которому изречение это приписывается, была несколько иная: Бюффон сказал, что стиль “от человека”, т. е. представляет собой личный вклад в творчество, где многое другое должно быть отнесено на счет влияний и заимствований. Но, как иногда в истории литературы случалось, ошибочная цитата оказалась оригинальнее и глубже подлинных авторских слов, и в таком виде она и удержалась в памяти. Можно, однако, добавить: “Ритм – это человек”, и даже больше, чем стиль. Ритм нельзя подделать, ритм фразы или стиха, – как, например, у Некрасова, – бывает неизмеримо значительнее дословного смысла того, что сказано, ритм – это основа, начало, скрытая сущность творчества, ключ к нему.

Безошибочно можно бы признать, вслушиваясь в стихи Одоевцевой, что родилась она для наслаждения жизнью, для беззаботного веселья, для смеха, счастья, любви, баловства, успеха, беспечности: в этом смысле ритм ее поэзии достаточно красноречив и убедителен. Однако в целом поэзия Одоевцевой гораздо менее беззаботна и беспечна, чем, по-видимому, надлежало ей быть, – и тут я касаюсь той особенности ее творчества, которая, по-моему, отчетливее чего-либо другого его определяет. В глубине почти всего, Одоевцевой написанного, лежит, с каждым годом усиливаясь и будто приближаясь, какой-то “древний ужас”, самому поэту непонятный, но и неотвратимый. Стихи, рвущиеся к свету, стихи ритмически и прирожденно веселые, бойкие, будто обрываются при виде тьмы, – и обрывается голос поэта, обрывается мелодия, внезапно сменяющаяся глухой жалобой… О, я не хочу ничего преувеличивать, не хочу по инерции пользоваться словом “трагический” (слово, коробившее непогрешимый слух Толстого, согласно удивительной цитате из него, приведенной в “Русском языке” Виноградова) и делать из Одоевцевой, этого очаровательного в своей умственной непоседливости, в своей духовной неугомонности поэта, какого-то акмеистического Эсхила. Ужас, в ее поэзии присутствующий, – не тема, а видение. Она не ждала его, не предчувствовала, не искала его, она на него натолкнулась – и отступает в растерянности. “Так вот что такое жизнь? – будто спрашивает Одоевцева в горестном изумлении. – А я надеялась на другое…”

Но поставим здесь точку. Нет ничего более пустого и тщетного, пожалуй, даже бессмысленного, чем пересказ своими словами того, о чем написаны стихи, – как по традиции делается в наших учебниках литературы. “Поэт верит в Бога” – и тут же две строчки в иллюстрацию этого, “однако его смущают сомнения” – новые две строчки, “и если бы не благостное воздействие природы” – еще две или три строчки, – и так далее, на нескольких страницах, будто цитатами можно что-либо в поэзии доказать, будто единство и сущность поэзии, подлинный “лик” ее не возникает лишь из сожженных, переплавленных, преодоленных, исчезнувших в ее костре противоречий! Поэзию Ирины Одоевцевой нельзя свести к логически стройным утверждениям. Оттого-то это и поэзия, оттого-то стихи Одоевцевой и надо читать. А прочитав, помнить – и признать, что их нельзя ни с какими другими спутать.

Ирина Одоевцева и Георгий Иванов. Франция, 1950-е гг.

Бунин. Воспоминания

Впервые увидел я его в петербургском “Привале комедиантов”, на Марсовом поле. Если не ошибаюсь, он только один раз там и был. Бунин стоял у стены, против входной двери, рассеянно и хмуро глядя по сторонам, всем своим видом показывая, что ничто ему тут не по душе. Да и могло ли быть иначе? “Привал комедиантов” был последним прибежищем русского модернизма, возникшего в конце прошлого столетия, – модернизма, Бунину чуждого и даже враждебного. Ярко размалеванные стены с какими-то птицами и мифологическими чудовищами, в полутьме казавшимися еще причудливее, высокие, будто церковные подсвечники, черные, длинные скамьи вместо стульев или кресел: нет, Бунину нравиться это не могло, и, несомненно, он чувствовал родство этой обстановки с тем, что было ему ненавистно в литературе. Он демонстративно молчал. Усмешка изредка кривила его губы. На маленькой, низкой сцене, в глубине зала, шла пантомима по шницлеровскому “Шарфу Коломбины”. Потом появились хористы, принялись петь незатейливые новейшие частушки:

Ты, Кшесинская, пляши,

Вензеля ногой пиши…

Это были первые революционные месяцы, весна 1917 года: уступка политике. Частушки, по-видимому, окончательно испортили Бунину настроение. Он поспешно вышел. Никто его не провожал.

Помню, у меня и в мыслях не было: подойти к нему, представиться, познакомиться. Будь вместо него кто-нибудь из столпов символизма или даже другого литературного течения, тех, которые казались нам, тогдашней зеленой молодежи, законными и ценными, чувства возникли бы другие. Будь это, например, Андрей Белый, которого мне так и не привелось лично узнать, о чем я до сих пор жалею, – вероятно, я побежал бы за ним, с волнением задал бы ему какие-нибудь наспех придуманные вопросы. Или даже будь это Пастернак, первые стихи которого, помещенные в московском альманахе “Весеннее контрагентство муз”, нас, петербургских акмеистов и полуакмеистов, ошеломили и очаровали. Но Бунин? Прозой мы вообще интересовались мало, придавали ей мало значения – настолько мало, что, помню, чье-то замечание в Цехе поэтов, чуть ли не самого “синдика”, Гумилева: “Как ни велик Достоевский, всего его можно уместить в одно стихотворение Тютчева”, – замечание это не вызвало