Оправдание черновиков - Георгий Викторович Адамович

материя этих строк серовата, порочна, их дарование увело бы их в сторону от этих сводящих скулы своей непосредственностью загробных стенаний. Стихотворение Белого и гениально, и слабо, и надеюсь, дорогой читатель, – вернемся на минуту к “белинско-михайловскому” критическому жанру! – надеюсь, читатель, что вы не пожмете плечами, а если надо, подумав, согласитесь, что в этом сочетании слов нет нарочитой парадоксальности! Гениально – потому что Белый был необыкновенным человеком, истерзанным, но грандиозно истерзанным своими умственными исканиями и катастрофами, и иногда это ему удавалось в своих писаниях отразить: именно отразить, а не выразить. Слабо, – потому, что он не был поэтом. Искусство имеет свои непреложные законы, имеет и свои пределы, и случайному гостю в нем легче те и другие переступить.

“Белый был необыкновенным человеком, истерзанным, но грандиозно истерзанным своими умственными исканиями и катастрофами”.

Закроем, по давнему, вечно мне памятному совету Льва Шестова, книгу, постараемся забыть отдельные стихи Георгия Иванова, отдельные его строки, – что останется от них в памяти? Не колеблясь, я скажу – свет, да и не это ли, не именно ли свет, в сознании задерживающийся, есть основное свойство, основной признак всякого творчества, достойного имени поэзии? У Георгия Иванова это удивительно. Насмешки, намеки, умышленно смешанные с поэтическими условностями, куски самой низменной, повседневной обывательщины, вроде какого-нибудь “вчерашнего пирожка”, грязь вперемежку с нежностью, грусть, переходящая в издевательство, а надо всем этим – тихое, таинственное, немеркнущее сияние, будто оттуда, сверху, дается этому человеческому крушению смысл, которого человек сам не в силах был бы найти… Кстати, если когда-нибудь стихи Георгия Иванова дойдут в советскую Россию, как будут они там восприняты? Нет сомнения, что возбудят они страстный и длительный интерес, тревожно-напряженное внимание, сколько бы критики ни бились над разъяснением их “упадочного” характера. У Ник. Тихонова есть, помнится, строка, – если не ошибаюсь, относящаяся к англичанам: “…И дубовых наплодят ребят”. В России сейчас массовое производство “дубовых ребят” стало целью, идеалом и объектом всех государственных усилий, но едва ли, едва ли цель эта окажется полностью достигнутой. Будем надеяться, во всяком случае, что в нашей России, где должны же все-таки остаться “русские мальчики” карамазовской складки, она полностью недостижима и что после бойких и ловких од в честь какой-нибудь “доярки, успешно перевыполнившей норму”, ивановские стихи заставят этих “мальчиков” встрепенуться: так вот куда может уйти поэзия, вот что может произойти в душе человека? Но это – другая, да и большая тема, которая увела бы нас от поэзии Георгия Иванова далеко.

Останемся с ней: исчерпать ее трудно, сказать о ней все, что сказать следовало бы, тоже нелегко, отчасти потому, что в попытках анализа мысль цепляется за мысль почти до бесконечности. “Господи, воззвах к Тебе…” – может быть, именно в этом сущность ивановской поэзии? Не знаю. Слов таких у Иванова не найти, а если бы они случайно у него под пером и мелькнули, рядом оказалась бы, конечно, усмешка, капля серной кислоты “во избежание недоразумений” и слишком благонамеренных выводов. От выводов ивановская поэзия ускользает. Но откуда же свет? И если бы его не было, могла ли бы эта поэзия не только восхищать и прельщать своим словесным блеском, но и волновать, мучить, обещать, в самой безнадежности таить и внушать надежду, одним словом, “царить”?

II. Ирина Одоевцева

Ей было “восемнадцать жасминовых лет”, когда я впервые ее увидел, – и эта строчка ее стихотворения, написанного совсем недавно, верно и метко передает впечатление, оставшееся у меня в памяти. “Восемнадцать жасминовых лет…” Я был старше ее, даже значительно старше, но все мы тогда были молоды, как молод был и Гумилев, усердно старавшийся в качестве “мэтра” казаться умудренным жизнью, опытом, мыслями, отягченным глубокими знаниями, – и вдруг неожиданно превращавшийся в обыкновенного “русского мальчика”, по Ивану Карамазову, очень талантливого, но несколько простодушного, наивного и в себе неуверенного.

Встретил я Ирину Одоевцеву, зайдя именно на те “студийные занятия”, которые Гумилев вел с поэтами еще совсем юными, не начавшими печататься. Он священнодействовал, он как будто приоткрывал какие-то великие и важные тайны, – даже если речь шла о том, что в ямбе ударение приходится на втором слоге, а в хорее на первом, – он холодно отводил возражения и любил вскользь, с небрежным видом, упомянуть, что однажды он указал д’Аннунцио на метрическую ошибку в его строчке, а что Киплинг, помнится, особенно был благодарен ему за другое указание. Гумилев был в жизни приверженцем “театра для себя”, причем преувеличивал людскую доверчивость или преувеличивал собственный свой авторитет и престиж, – что и привело к тому, что его считали в Петербурге человеком неумным. Это теперь многих, вероятно, удивит, но подтвердить это могут все, помнящие те времена и ту литературную среду. Гумилев способен был с серьезным и важным видом говорить, что намерен уединиться, чтобы посвятить лет десять, а то и больше, созданию поэмы, где с математической точностью, на основании им одним полученных сведений, будут изложены грядущие судьбы вселенной, или что он готов отправиться во главе отряда добровольцев на завоевание Индии, если “Его Величество даст на эту экспедицию свое высочайшее согласие”. Но он был умен, даже редкостно умен, когда переставал ломаться, т. е. с глазу на глаз или в обществе двух-трех приятелей, на которых – как он твердо знал – его комедианство не действовало. Гумилев наделен был даром особой убедительности, правда, – не столько логической, сколько внутренней, духовной, трудно поддающейся определению. Не случайно же он стал “мэтром”, в сущности, без других к тому данных, кроме способности убеждать в своей правоте и даже непогрешимости. Он был к такой роли предназначен и играл ее с веселым задором и блеском, хотя, что скрывать, мало кто из его окружения считал его действительно большим поэтом или, проверяя его суждения о поэзии немедленно вслед за разговором с ним, признавал эти суждения столь же верными, как показались они полчаса тому назад.

Недостаточно было бы сказать, что Одоевцевой Гумилев благоволил. Он сразу выделил ее из числа других своих “студисток”, он обращался преимущественно к ней, если нужно было вспомнить что-нибудь из Пушкина или из Тютчева, он с улыбкой выслушивал ее соображения по поводу прочитанного, дополняя или опровергая их. Не знаю, действовала ли на него “жасминность” ее восемнадцати лет. Но нет сомнения, что он уловил и почувствовал ее одаренность и предугадал то ее творческое своеобразие, которому ни в каких студиях научиться нельзя. В литературных разговорах он любил со своим привычно-горделивым видом, слегка прищурившись и растягивая слова, упомянуть