Оправдание черновиков - Георгий Викторович Адамович

У меня лично был другой опыт, и я хочу им поделиться: может быть, кто-нибудь повторит и проверит его. Был в Париже литературный вечер, на котором мне пришлось говорить сначала о Мандельштаме, потом о Пастернаке, с соответствующими иллюстрациями, т. е. чтением их стихов.

Не могу сказать, по совести, чтобы я очень любил поэзию Пастернака, но что это поэт прирожденный, чрезвычайно даровитый и в своей даровитости, в своем творческом богатстве подкупающе-расточительный, этого отрицать нельзя (Вяч. Иванов заметил об Анненском или, точнее, о его последователях – “скупая нищета”, жестоко, но верно. Но именно из этой “скупой нищеты” ведь и вышли все эти перебои, замедления, мерцания, скрипы, вздохи, все то, что создало единственный в своем роде, неповторимый “комплекс” поэзии Анненского: полная противоположность Крезу-Пастернаку, однако не только Крезу, а и дитяти-Пастернаку, “учащейся молодежи”-Пастернаку, “вечному студенту”-Пастернаку)![55]

Был в Париже литературный вечер, и после стихов Мандельштама пришлось мне читать стихи Пастернака. Признаюсь, я не ждал, что переход окажется настолько тягостен, и старался поскорее оборвать чтение: сухой, короткий, деревянный звук, удручающе-плоский после мандельштамовской виолончели, после царственно-величавого его бархата! Да, словесный напор у Пастернака гораздо сильнее, метафорическая его фантазия неистощима, он будто гонится за словами, а потом слова бегут и гонятся за ним, и не то он ими владеет, не то они им, да, все это взвивается и падает какими-то словесными фейерверками или фонтанами, рассыпается многоцветными, радужными брызгами, да, если мне скажут, что Пастернак талантливее Мандельштама, я отвечу: может быть, не знаю, может быть… Но в поэзии ждешь последнего, крайнего, незаменимого – иначе какой в ней толк? После таинственного, короткого счастья, промелькнувшего с Мандельштамом, на что мне блестящие метафоры? Маяковский назвал гениальным четверостишие Пастернака, где рифмуется “шекспирово” и “репетировал”. Это действительно блестящее четверостишие, на редкость находчивое, и в этой плоскости Мандельштаму до Пастернака далеко. Но попробуйте прочесть вслух “Бессонницу”, или “В Петербурге мы сойдемся снова”, а вслед за тем любое стихотворение Пастернака, – неужели не станет ошеломляюще-ясно, что все эти фейерверки немножко “ни к чему”, если из словосочетаний сравнительно с ними простых может возникнуть такая музыка, неужели люди, действительно понимающие поэзию, чувствующие стихи, не согласятся, что это так?

Поэтов не надо сравнивать, это верно. Каждый сам по себе, как в природе: тополь, дуб, ландыш, репейник, папоротник, – все живет по-своему, и нет никаких “лучше” и “хуже”. Но это в теории, а на практике, пока стоит мир, люди сравнивать будут, пусть и сознавая, что сравнения никуда не ведут. Пушкин или Лермонтов? Об этом спорят гимназисты, но и Бунин в самые последние свои дни настойчиво говорил о том же – говорил и удивлялся, что начинает клониться к Лермонтову. “И корни мои омывает холодное море”, – все повторял он с каким-то чувственным наслаждением лермонтовскую строчку, особенно его прельстившую, – и как же было его не понять, даже с ним, может быть, и не соглашаясь? Нельзя жить беспристрастно, а тем более нельзя любить беспристрастно. Мое риторическое “неужели”, только что в связи с Пастернаком и Мандельштамом у меня вырвавшееся, ничего другого не выражает, кроме стремления пристрастие свое оправдать.

Отдельные строчки, куски чистейшего золота… Едва ли правильно было бы отнести к лучшему в мандельштамовском наследии его стихи законченные, чуть-чуть ложноклассические, не без державинских и даже ломоносовских отзвуков. Некоторые из них, правда, очень хороши, как, например, пятистопный ямбический отрывок о театре Расина: “Вновь шелестят истлевшие афиши и слабо пахнет апельсинной коркой…” Но это – исключение. Большей же частью его длинные, композиционно-стройные стихи напоминают громоздкие полотна, когда-то представлявшиеся вершинами искусства, вроде брюлловского “Последнего дня Помпеи”. У него, вместе с глубоким внутренним патетизмом, было расположение к внешней торжественности, к звону, к “кимвалу бряцающему”, ему нравился Расин, но нравился и Озеров, и по-видимому, понятие творческого “совершенства”, в противоположность тому, что безотчетно одушевляло его, казалось ему предпочтительнее понятия “чуда”. Может быть, сказывалось влияние Гумилева. Мандельштам очень дружил с ним, любил его, прислушивался к его суждениям, хотя и не в силах был преодолеть безразличия к тому, что тот писал. Помню точно, дословно одно его замечание о стихах Гумилева: “Он пришел на такую опушку, где и леса больше не осталось”. Гумилевское чисто пластическое и несколько пресное “совершенство”, в лучшем случае восходящее к Теофилю Готье, явно казалось ему недостаточным, слишком легкой ценой купленным.

У Блока есть строчка, которая, пожалуй, вернее всего определяет самую сущность мандельштамовской поэзии, хотя у Блока она относится к женщине: “Бормотаний твоих жемчуга…”. Мандельштам поднимается до высот своих именно там, где бормочет, будто чувствуя, что в логически-внятных стихах он сам себя обкрадывает и говорит не то, что сказать должен бы, – чувствуя это и в то же время не имея сил бормотание до логики довести.

Декабрь торжественный струит свое дыханье,

Как будто в комнате тяжелая Нева,

Нет, не Соломинка, – Лигейя, умирание —

Я научился вам, блаженные слова.

И дальше:

Я научился вам, блаженные слова,

Ленор, Соломинка, Лигейя, Серафита,

В огромной комнате тяжелая Нева.

И голубая кровь струится из гранита.

Декабрь торжественный сияет над Невой,

Двенадцать месяцев поют о смертном часе…

Это действительно – “высокое косноязычие”, по Гумилеву, да и можно ли было бы косноязычие это прояснить? Едва ли. Иногда случается думать, что человеческая душа была бы беднее, если бы не отзывалась она на то, что скорей смутно и сладостно ей что-то напоминает, чем ее чему-либо учит или что-то ей рассказывает. В конце концов это – “звуки небес”, “по небу полуночи”: не объяснение, конечно, но верный ключ к тому, что такое поэзия, а что лишь беспомощно хочет поэзией стать.

А Есенин в Москве кричал Мандельштаму: “Вы не поэт, у вас глагольные рифмы!” Не могу и через сорок лет вспомнить об этом без неудержимо-вздымающейся ярости – в сущности, даже не лично к Есенину относящейся, не к нему, “блудному сыну” русской поэзии, которому сидеть бы в своей тихой Рязани и слагать бы свои песни, порой пронзительно-прелестные, в особенности под конец, когда он сам себя оплакивал и сводил с жизнью счеты. В Москве, в каком-то богемно-революционном “Стойле”, в чаду успехов и скандалов, в окружении всяческих имажинистов, конструктивистов и орнаменталистов, – что с него было спрашивать? Но Есенин – Мандельштаму! Кольцов – Тютчеву! И о чем, о глагольных рифмах, – не зная или забывая, какой выразительности