Париж и его обитатели в XVIII столетии. Столица Просвещения - Сергей Яковлевич Карп

почетными гостями. Ее посещали Мариво и Гельвеций, Верне и Суффло (которых мы уже встречали в салоне госпожи Жоффрен), писатели и философы Монтескье и Фонтенель, драматический актер Седен, скульптор Фальконе, художник Ван Лоо… Особенно теплые отношения связывали ее с Д’Аламбером. Маркиза познакомилась с ним в доме своего любовника, президента Парижского парламента Эно, в те времена, когда молодой математик еще не был никому известен. Она пригласила его к себе и, преисполненный восхищения, Д’Аламбер стал бывать у нее почти ежедневно. Маркиза оказывала ему свое покровительство без всякого высокомерия, строила в отношении его будущего честолюбивые планы и сумела сдвинуть горы, чтобы добиться в 1754 г. избрания своего друга в Академию.

После пятидесяти лет маркиза дю Деффан начала стремительно терять зрение и вскоре совсем ослепла, но по свидетельству тех, кто ее знал, оставалась «ясновидящей». Она здраво судила о вещах и не питала особых иллюзий насчет людей, даже насчет собственных друзей. Ее раздражали претензии на знание универсальной истины и невосприимчивость к критике, которую она подмечала в кругу авторов и издателей «Энциклопедии», в том числе и в Д’Аламбере, поэтому она отказывалась участвовать в идейных баталиях и вставать под чьи-либо знамена. В июле 1760 г. маркиза писала Вольтеру: «Еще несколько лет назад дружба, возможно, подвигла бы меня на многие опрометчивые поступки, но сейчас я взираю равнодушным взором на войну богов с гигантами и уж тем более — крыс с лягушками».

Маркиза дю Деффан. Офорт по рисунку Кармонтеля (Луи Каррожи)

Несмотря на популярность описанных выше салонов, ни в гостиной мадам Жоффрен, ни в доме мадам дю Деффан философы все же не были в полном смысле своими людьми — не всем из них были по нраву условности, которым была привержена первая, и язвительность второй. Поэтому они постепенно ощутили потребность встречаться в более тесном кругу. Такие встречи проходили у старой герцогини д’Эгийон, у барона Гольбаха, у мадам Гельвеций или у мадемуазель де Леспинас. Жюли Жанна Элеонора де Леспинас была внебрачной дочерью брата маркизы дю Деффан, и в 1754 г. та взяла ее к себе в качестве чтицы. Их союз продолжался десять лет — гораздо дольше, чем позволяла независимость ума и характера обеих дам. Однажды маркиза, страдавшая бессонницей и редко встававшая с постели раньше шести часов вечера, случайно обнаружила, что вечерний прием начинается за час до ее выхода к гостям: ее юная компаньонка частным образом принимает ее собственных друзей в ее собственной гостиной! Мадам дю Деффан возмутилась, и мадемуазель де Леспинас незамедлительно покинула ее дом. Друзья вскладчину сняли ей квартиру по соседству, во флигеле особняка Отфор (№ 6 по улице Сен-Доминик), куда вскоре перебрался и Д’Аламбер. Так в 1764 г. возник новый салон, посетителями которого стали как прежние друзья, так и новые — философ Кондильяк, философ и математик Кондорсе, министр Тюрго. За свою близость к Д’Аламберу мадемуазель де Леспинас получила прозвище «музы Энциклопедии»: в ее салоне действительно царил дух просвещенного знания.

Мадемуазель де Леспинас умерла всего сорока трех лет от роду, оставив после себя замечательную коллекцию писем. Маркиза дю Деффан пережила свою воспитанницу на четырнадцать лет. В старости она продолжала переписываться с Вольтером, но более не стремилась встречаться с прежними друзьями, сделав исключение лишь для Горация Уолпола. Сын британского премьер-министра Роберта Уолпола и сам занимался политикой, а еще он был художественным критиком, историком и писателем; считается, что именно он изобрел жанр «готического романа». Уолпол навещал маркизу и переписывался с ней, получая от нее известия о светской и литературной жизни Парижа. Почти все ее суждения о людях и литературных произведениях, высказанные в этих письмах, выдержали испытание временем.

Беседа графини Бло и маркизы Барбантан. Художник Кармонтель (Луи Каррожи). Вторая половина XVIII в.

Как выяснил Антуан Лильти, со времени смерти Людовика XV (1774) до начала революции в Париже действовали не менее семидесяти салонов. Наибольшей популярностью пользовались кружки четы Неккеров, герцогини де Лавальер, госпожи Гримо де Ла Рейньер, герцога Бирона, герцогини Прален, маркизы Ферте-Эмбо и маркизы дю Деффан. Топография парижских салонов отражает социальную топографию столицы. В первую очередь они группировались в аристократическом Сен-Жерменском предместье: здесь действовали двенадцать кружков, в том числе салоны маркизы дю Деффан, герцогини д’Эгийон, герцогини Лавальер и Жюли де Леспинас. Затем следует квартал Пале-Руаяля и предместья Сент-Оноре, где находились салоны госпожи Жоффрен, графини де ла Марк и генерального откупщика Гримо де ла Рейньера. Третье место в этом списке занимает квартал Монмартра, включавший в себя улицы Ришелье, Шоссе д’Антен и Гранж-Бательер. Здесь жили некоторые финансисты, в частности, Неккер и Туртон, а также такие аристократки, как супруга маршала Люксембурга или герцогиня Мирпуа. Зато квартал Маре, напротив, явно вышел из моды: в нем действовали лишь два салона — маршала Субиза и Трюдена.

Насколько плодотворным было взаимодействие социальных элит Старого порядка с «литературной республикой» философов-просветителей? Какую пользу извлекали последние из покровительства первых? Д’Аламбер признавал, что профессиональные сочинители испытывали соблазн получить доступ в высшее общество, но им едва ли удавалось сохранять в этом обществе свою независимость — жить исключительно литературными заработками было почти невозможно. Именно поэтому люди пера часто искали расположения тех, кто мог оказать поддержку: секретарей академий, салонных дам, финансистов, мастеров масонских лож. Между автором и его читателями возникало множество посредников, которые неизбежно влияли на направление и оформление его идей. Многие литераторы шли на поводу у светского общества, которое иногда придавало больше значения дешевому блеску, чем серьезному размышлению. Даже Гримм, чьи эстетические суждения обычно отличались хорошим вкусом, иногда поддавался этому влиянию: в «Литературной корреспонденции» 1769 г. он восторженно расхвалил «Дезертира» — ничтожную комическую оперу Седена и Монсиньи, которой аплодировали герцоги Орлеанский и Шартрский, а на следующий год одной фразой уничтожил драму Себастьяна Мерсье, написанную на тот же сюжет. Вольтер сожалел о том, что прошли времена «короля-солнца»: он-то умел отличать Расина от Прадона (сочинитель пьес Никола Прадон был современником великого драматурга).

Салоны не были и прямыми рассадниками политического вольномыслия, там не принято было спорить о религии и государстве. Но вольнодумцам, освоившим искусство салонной беседы, не было нужды вести лобовую атаку на авторитеты, власти или предрассудки: достаточно было облечь смелую мысль в легкую изящную форму, как она обращала на себя внимание и начинала циркулировать в обществе. Кроме того, свободный разговор на политические темы не должен был непременно касаться Франции: благодатным полем для этого могла стать и история античности, и