Париж и его обитатели в XVIII столетии. Столица Просвещения - Сергей Яковлевич Карп

терять популярность и публика потянулась в Поршерон (район нынешней улицы Сен-Лазар), Рампонно и там открыл заведение — «Гранд Пант» («Большая кружка»), а затем и его «филиал», называвшийся «Пти Тру» («Дырочка») или «Пти Рампонно» («Малыш Рампонно»). Он обладал хорошим чутьем и успел продать свои кабачки в июне 1784 г., то есть еще до сооружения таможенной Стены генеральных откупщиков, покончившей с процветанием пригородных питейных заведений. Мерсье утверждал, что имя Рампонно пользовалось среди парижан большей известностью, чем имена Вольтера или Бюффона. «За известностью же не замедлила последовать и слава. Он обогатил язык новым словом, а так как язык создается народом, это слово укоренится: от его имени произвели глагол ramponer, означающий — выпить в загородном кабачке, и притом выпить немножко больше, чем следует».

Кабаре Рампонно. Эстамп XVIII в.

Неподалеку от «Большой кружки» находилось еще одно знаменитое заведение, «Гран Салон» — оно славилось своим огромным залом. Отправляясь туда, лавочники, ремесленники и модистки из кварталов Сент-Эсташ и Монмартр наряжались в свое лучшее платье. Ведь там не только ели и пили, но и танцевали, причем не только попарно, но и все вместе: время от времени все посетители по сигналу вставали из-за столов, брались за руки и пускались в круговой пляс. Пейсоннель и Мерсье, наблюдавшие воочию, как пять или шесть сотен жизнерадостных танцоров, сцепившись в гигантской фарандоле, с грохотом носятся по залу, испытывали перед этим зрелищем смешанное со страхом восхищение.

У простонародья имелись и более грубые «развлечения», например, посещение публичных казней. Поглазеть на то, как осужденного привязывают к позорному столбу, клеймят, колесуют или вздергивают на виселицу, собирались большие толпы. Среди собравшихся встречались и представители привилегированных сословий, но простолюдинов в толпе, конечно, было больше, и они не всегда довольствовались ролью зрителей. Когда в мае 1777 г. в Париже колесовали отравителя Антуана Дерю, а тело его было предано огню, зеваки, дождавшиеся конца казни, кинулись собирать прах — они верили, что останки преступника наделены магической силой и помогают выигрывать в лотерею.

Продавец лотерейных билетов. Эстамп по рисунку Э. Бушардона из серии «Крики Парижа». 1738 г.

Жан Шаньо категорически возражает против распространения понятия «народная культура» на грубые забавы, связанные с некоторыми корпоративными и бытовыми традициями, например, с обрядами «испытания» и «посвящения», которым подвергали новичков при приеме в тот или иной профессиональный цех. Обычно эти «испытания» сводились к разного рода унижениям младших членов сообщества старшими, чаще всего — совсем не безобидным. Действительно, подобные традиции существовали не только в «народе» — вспомним хотя бы о практически узаконенных студенческих дебошах, которые коренились в средневековых школярских традициях. И хотя некоторые историки и этнологи выдвигают тезис об особой «культуре насилия», изначально свойственной, по их мнению, «простому народу», четко определить социальные рамки этого явления мы не можем. Во всяком случае, не стоит забывать, что до 1765 г. главными нарушителями общественного порядка в Париже были не рабочие, не ремесленники и даже не нищие, а солдаты-дебоширы.

Отдельную нишу в культуре парижских «низов» занимали организованные банды воров, культивировавшие особые представления о морали и даже имевшие свой собственный язык. Во второй половине XVIII в. «подвиги» Картуша и Раффиа уже канули в прошлое, но образы «благородных» разбойников продолжали будоражить воображение парижан. Знаменитого контрабандиста Луи Мандрена, о приключениях которого в народе ходили легенды, повесили еще в 1755 г., но Менетра утверждал в своем дневнике, что в 1763 г. он выпивал вместе с ним на Дижонской дороге, а Дидро приписывал участие в шайке Мандрена главному герою своего романа «Жак-фаталист и его хозяин».

Последним из крупных главарей разбойничьих шаек был некий Пулайе, однако он совершал набеги в пригородах, а ситуацию внутри Парижа полиция в целом контролировала. Ей, в частности, удалось ликвидировать последние «дворы чудес» — притоны, обитатели которых, профессиональные нищие и воры, пользовались особым языком. К середине столетия воровской жаргон (арго) стал постепенно превращаться в элемент фольклора и проник в письменную и театральную культуру. Появились даже пьесы для ярмарочных спектаклей, написанные почти целиком на этом специфическом языке. Основателем нового жанра стал Жан Жозеф Ваде, но его посмертная литературная репутация многим обязана Вольтеру: знаменитый писатель пользовался этим именем как одним из своих псевдонимов, перекинув таким образом мостик между «высокой» и «низовой» французской культурой.

Данные, имеющиеся в распоряжении историков, свидетельствуют о том, что предреволюционная атмосфера в столице Франции определялась не столько обострением борьбы «культуры верхов» и «культуры низов», сколько их сближением и взаимным проникновением. Недаром Мерсье сетовал на то, что «помощники парикмахеров корчат из себя вольнодумцев», а «подмастерья считают себя равными буржуа». Не так уж было важно, кто именно сочинял сатирические куплеты, тон которых становился все более дерзким — изящный шевалье Буффлер или грубоватый актер ярмарочного балагана. В любом случае это творчество было обращено к народу и являлось важным элементом его нравственной и политической культуры.

Тайная вечеря Вольтера. Художник Ж. Гюбер. 1772–1773 г.

11. Столица Просвещения

Париж произвел на свет больше великих людей, больше ученых, больше блестящих умов, чем все остальные города Франции вместе взятые.

Луи де Жокур, статья «Париж» из «Энциклопедии»

Париж «в течение многих веков был образцом всей Европы», — признавал Н. М. Карамзин. «Париж — моя родина», — заявлял неаполитанец аббат Галиани. Англичанин Юм писал из столицы Франции другу: «Я — гражданин мира, но, если бы мне надо было выбрать какую-то страну, я выбрал бы ту, в которой сейчас нахожусь». Людей, разделявших эти чувства, всегда было немало, но особенно широкое хождение подобные суждения получили во второй половине XVIII столетия: осознав свой век Веком Просвещения, многие европейцы стали воспринимать столицу Франции столицей всей просвещенной Европы.

Париж являлся одним из самых больших городов континента, но Лондон все-таки был крупнее. Столица Франции была важным культурным центром, однако далеко не единственным. Почему же не Лондон, не Рим, не Вена, не Берлин, не Санкт-Петербург, а именно Париж оказался тогда центром всеобщего притяжения? Вероятно потому, что он сфокусировал в себе такие черты, которые были созвучны потребностям всей культурной элиты Старого и Нового света.

В XVIII веке совершенствование интеллектуальной и эстетической культуры во Франции шло интенсивнее, чем в других странах Европы, и сопровождалось формированием специфического образа жизни, оказавшегося для многих европейцев настолько привлекательным, что они избрали его образцом для подражания. Кроме того, культурное и социальное своеобразие Франции благоприятствовало