Париж и его обитатели в XVIII столетии. Столица Просвещения - Сергей Яковлевич Карп

что он родился в Дормане — в коллеже существовала специальная стипендия для бедных уроженцев этого городка. Гравёр Жан Филипп Леба был сыном парикмахера. Он рано остался без отца, и его мать, у которой весь годовой пенсион составлял 150 ливров, с трудом нашла деньги, чтобы хоть как-то приодеть его, отдавая в ученики. А 20 лет спустя Леба был принят в Академию живописи и закончил свою карьеру владельцем крупной гравировальной мастерской. Из самых низов вышли знаменитые архитекторы Контан д’Иври и Жак Дени Антуан. Простолюдинами были и их извечные соперники Александр Теодор Броньяр и Жак Гондуэн: первый — сын аптекаря с улицы Ла Арп, а второй — сын садовника из Сент-Уэна.

Архитектор Клод Никола Леду с дочерью Аделаидой. Художник А. Калле. Вторая половина XVIII в.

В литературной среде случаи подобного социального продвижения встречались реже, однако вспомним, что Дидро родился в семье лангрского ножовщика, Жан Жак Руссо — в семье женевского часовщика, а Луи Себастьян Мерсье — в семье парижского оружейника. Все эти люди — цвет «высокой» культуры — вышли из народа и добились успеха и признания благодаря своему честолюбию, труду и великим талантам.

«Читательский бум»

Путь к самообразованию и получению новых знаний для выходцев из низов существенно расширился в 1770–1780-е годы. Речь идет о специфическом парижском феномене, который можно назвать «читательским бумом». Он неоднократно отмечался многими литераторами того времени, в частности, Ретифом де ла Бретонном и Мерсье. По их словам, страсть к чтению в эти годы распространилась на все слои населения Парижа. Ретиф даже опасался, как бы парижское «отребье», начитавшись умных книжек, внезапно не осознало, насколько незавидна его судьба, и не подняло смуту. Мерсье же, напротив, приветствовал приобщение народа к книге: «Сегодня брошюры читают все: и субретка на антресолях, и лакей в прихожей. Читают почти все классы общества, и это прекрасно. Надо читать еще больше. Читающая нация несет в себе счастливую и особенную силу, которая может бросить вызов деспотизму».

Независимо от того, как смотрели на это современники, резкий рост массового интереса к чтению в последние предреволюционные десятилетия не вызывает сомнения. Книгоноши сновали повсюду, и у них «с руками отрывали» не только сборники сатирических куплетов, но и книги так называемой «голубой библиотеки» (по цвету титульного листа), в которых печатались мифы, сказки, календари, жития святых, басни, нравоучения, анекдоты, медицинские сведения, и дешевые «философские» брошюры, посредством которых происходила популяризация (и вульгаризация) идей Просвещения.

Чтение газетных новостей. Гравюра. 1780-х гг.

Причин для «читательского бума» было достаточно. Во-первых, начали приносить свои плоды ласалльянские школы: общий уровень грамотности реально вырос. Во-вторых, книга стала доступнее и легче: успех «малых форматов» объяснялся тем, что такие издания были дешевле, и их стало удобнее читать. Отпала нужда класть книгу на стол, чего непременно требовали тяжелые фолианты — теперь ее можно было засунуть в карман, взять с собой на прогулку или полистать в постели. Конечно, цены на печатную продукцию росли, но практика контрафактных (пиратских) изданий их сбивала. Наконец, расширился ассортимент: теперь каждый легко мог найти книгу себе по вкусу: попроще или посложнее, посерьезней или повеселее, стихи или прозу…

Возможностей читать книги, брошюры, газеты у жителей города, до отказа наполненного печатной продукцией, было предостаточно. На это даже не обязательно было тратить свои кровные деньги. Можно было почитать прямо у книжного прилавка, и так поступали очень многие. Можно было воспользоваться чужими газетами. Ретиф утверждал: прежде чем подать газеты своим хозяевам, слуги сами пролистывали их, а потом обменивались между собой мнениями по вопросам экономики и международной политики. Хорошо еще, если только пролистывали! Когда подписчики популярной «Газеты моды и вкуса» возмутились тем, что до них доходят не все номера, издатель Лебрен прямо отвечал им: «Было бы несправедливо доставлять выпуски газеты дважды только потому, что слуги подписчиков присваивают свежие номера».

«Читательский бум» затронул не только слуг и рабочих, но проник и в солдатскую среду, особенно после 1763 г., когда с окончанием Семилетней войны столицу наводнили военные. Яркий пример приводит Жан Шаньо: один солдат королевской гвардии даже покончил с собой, начитавшись трагедий. Его карманы были вечно набиты книжками, бедняга читал без передышки и в результате помутился рассудком. По сведениям того же Шаньо, другой солдат перед смертью просил своего сержанта вернуть в «кабинет для чтения» том «Римской истории». Эти «кабинеты для чтения» также облегчали доступ к книгам. Они появились во Франции в 1756 г. (первый был открыт в Лионе), и к 1789 г. в Париже действовали не менее 13 заведений, где за небольшую плату можно было почитать книгу или взять ее на дом.

Изучение посмертных описей имущества парижских простолюдинов, предпринятое Даниелем Рошем, подтверждает, что развитие книжного рынка затронуло низшие слои городского населения. В 1780 г. обладатели книг в среде подмастерьев, поденщиков или слуг встречались гораздо чаще, чем в 1700-х или в 1750-х годах. Да и книг у них стало существенно больше. Общие цифры, конечно, невысоки, и далеко не в каждом доме можно обнаружить десяток томиков. Но если подмастерье каретника Гийом Торель, владелец двадцати книг, в 1710 г. еще казался исключением из правила, то в 1780–1790-х гг. его примеру следовали многие: двадцать книг оставил после себя бедный поденщик Франсуа Гене; более тридцати — краснодеревщик Шарль Дюран; еще один подмастерье каретника, Жан Пьер Дюмон, накупил полсотни томов, а ленточник Матье Ферри владел настоящей библиотекой, в которой было более ста наименований.

Читательница. Художник Ж. О. Фрагонар. 1776 г.

При этом нам трудно судить, каким именно книгам отдавал предпочтение «народ Парижа». В описи, как правило, заносились лишь те предметы, которые представляли материальную ценность и могли быть сохранены или перепроданы, так что в этих документах скорее можно найти упоминания о богослужебных книгах, чем о дешевых брошюрах, покупавшихся у разносчиков. Однако историки книги в один голос утверждают: книги религиозного содержания в течение всего XVIII столетия последовательно оттеснялись на второй план. Во Франции в 1720-е годы они еще составляли треть от общего числа наименований, в середине века — уже четверть, а в 1780-е годы — всего десятую часть всех издаваемых книг. Другие источники говорят о библиотеках простолюдинов лишь вскользь, но как мы знаем, в доме гравёра Флипона имелись весьма серьезные книги, а в солдатских казармах можно было обнаружить трагедии и даже «Римскую историю». Стекольщик Менетра перечислил в своем дневнике