Париж и его обитатели в XVIII столетии. Столица Просвещения - Сергей Яковлевич Карп

фетровая шляпа, но встречались они не у каждого. Мужские ботинки стоили дороже женских, но ими чаще пользовались, и упоминались они в описях в два раза чаще. Воротнички, манжеты, галстуки и прочие украшения встречались чаще у слуг и лакеев, чем у ремесленников и рабочих. В гардеробе слуги бывала еще и ливрея, но она принадлежала хозяину.

Молочница. Эстамп Л. М. Бонне. 1774 г.

К 1770–1780-м годам костюмы горожан изменились. Мужские камзолы с подрезами, запечатленные на картинах Буше, почти совсем исчезли, вытесненные жилетами. Накидки и пальто уступили место рединготам, мода на которые пришла из Англии. В гардеробе зажиточных простолюдинов, а затем слуг и лакеев появились фраки. Существенно расширился ассортимент аксессуаров — чулок, кружевных воротничков, манжет и проч. Появилась комфортная домашняя одежда — ночные колпаки, халаты, теплые носки. О штанах следует сказать особо. Французская революция с ее санкюлотами превратила кюлоты — короткие, застегивающиеся под коленом штаны, — в вестиментарный символ господствующих классов, противопоставив им длинные штаны — одежду простых тружеников. Однако имущественные описи предреволюционных десятилетий свидетельствуют о том, что кюлоты в среде простонародья встречались в девять раз чаще, чем длинные штаны. Последние были характерны лишь для некоторых профессий: например, грузчиков и носильщиков. Некоторый разрыв между людьми, зарабатывавшими на жизнь физическим трудом, и лицами, находившимися в услужении, по-прежнему существовал, но он все больше выражался в количественных показателях: одна пара башмаков против двух-трех; шесть пар чулок против дюжины и т. п. В одежде простых парижан тяжелые ткани еще преобладали, но полотно, фланель, нанка и даже шелк уже пробивали себе дорогу вместе с серебряными пуговицами и золоченой тесьмой.

В тот день, когда герой автобиографического романа Ретифа де ла Бретонна «Господин Никола, или Разоблаченное человеческое сердце» был принят в подмастерья к парижскому печатнику, он получил от родителей свой первый полный костюм из серого полотна с золочеными пуговицами. Когда же он отправлялся на гулянье после трудового дня, он одевал черные шерстяные штаны-кюлоты с белыми нитяными чулками, обувал кожаные башмаки с серебряными пряжками, накидывал зеленый голландский камзол с бранденбурами и подвязывал маленькую шпагу, хотя простолюдинам это не дозволялось. Этот наряд, а также напудренные волосы (парика господин Никола не носил) делали его совершенно неотразимым в глазах гризеток и молоденьких продавщиц.

К концу столетия гардероб парижанок разительно переменился. Юбка еще оставалась основным элементом их одежды, но в 63 % описей прислуги и в 57 % описей работниц уже появились платья, которых в начале века простолюдинки совсем не знали. Примерно половина из них обзавелась корсетами, а наиболее денежные — новомодными предметами теплой одежды: казакинами, короткими пальто-мантелями и даже меховыми шубками. Кожаные башмаки упоминались уже во всех имущественных описях: и для парижанок, и для парижан переход на кожаную обувь стал одним из завоеваний века Просвещения. Женский костюм все меньше тяготел к утилитарности: главное внимание сосредоточилось на оригинальности форм и цветов. Черты социального распознавания смягчались, зато отчетливее проявлялись черты сезонности. Одежда стала в целом светлее, ярче и легче. Шерстяные ткани были потеснены сатином, мягкой тафтой, нанкой, «сиамским» и «персидским» полотном разнообразных расцветок — цвета «канарейки», «лиловой горлицы», «голубиного горлышка», «коричневой блохи» или «красного вина». Наряды чаще меняли, поэтому росло общее число предметов: парижанка имела в среднем 15–20 рубашек и до полудюжины чулок. У служанок и горничных чулок бывало вдвое больше, причем разноцветных и на треть — шелковых. Наконец, гораздо большее распространение получило нижнее белье. Нижними рубашками обзавелись поголовно все парижанки. У половины появились и ночные сорочки. Однако женские панталоны все еще вызывали недоверие: этот элемент одежды считался главным оружием соблазнительниц. Он уже проник в обиход аристократок и актрис, но в глазах простолюдинок оставался неприличным.

Молитва перед обедом. Художник Ж.-Б. С. Шарден. 1744 г.

10. Народная культура

Народ — собирательное понятие, затруднительное для определения, поскольку в него вкладывают различное содержание в соответствии с местом, временем и природой власти.

Луи де Жокур, статья «Народ» из «Энциклопедии»

Что такое «народная культура»? Это понятие трудно поддается дефиниции в связи с крайней неопределенностью самого понятия «народ» — авторы «Энциклопедии» осознавали это уже в середине XVIII столетия. Долгое время содержание «народной», или «низовой» культуры выводилось из ее противопоставления культуре элитарной. Сегодня подобный подход, игнорирующий или затушевывающий связь между ними, выглядит несколько архаичным. Как бы то ни было, говоря о культуре определенных слоев общества, современные историки имеют в виду те или иные продукты их культурного творчества, а также их культурные практики и формы приобщения к определенным достижениям материальной культуры. Последний из этих аспектов мы попытались отчасти осветить в главе «Парижане у себя дома». Здесь же мы постараемся рассказать именно о культурных практиках той части жителей французской столицы, к которой Луи Себастьян Мерсье относил «ремесленников, поденщиков, лакеев и чернь», и которую Даниель Рош обобщенно назвал «народом Парижа».

Исследователи, занимающиеся этой проблемой, уже смирились с тем, что народная среда XVIII столетия оставила после себя мало письменных свидетельств. Конечно, многие французы в те времена вели дневники, сочиняли мемуары и переписывались с друзьями. Эти дошедшие до нас тексты — бесценный источник по истории культуры той эпохи. Однако их авторы так или иначе относились к культурной элите общества. Нам известен лишь один дневник, написанный настоящим «человеком из народа» — это уже упоминавшийся дневник парижского стекольщика Менетра, изданный Д. Рошем. Этот удивительный текст, охвативший собой четыре последних десятилетия XVIII в., отразил и профессиональный путь ремесленника, и перипетии частной жизни, и отношение автора к религии и политике, и его культурные предпочтения. Хотя Менетра вел дневник и увлекался рифмоплетством, он нисколько не претендовал на лавры «литератора» и уж тем более не ощущал себя «философом». Его записи явно не предназначались для печати, но именно потому их ценность для нас особенно высока. Однако других Менетра мы пока не знаем, и чтобы представить себе более или менее цельную картину народной культуры того времени, историкам приходится черпать сведения из самых разнородных источников.

«Народная культура» — органическая часть общего культурного поля эпохи, а оно в XVIII столетии не было жестко разграничено на социальные «отсеки». Поэтому «высокая» культура французского Просвещения, главным центром которой, конечно же, был Париж, не являлась исключительной собственностью представителей одного класса. Наряду с культурной элитой — учеными, писателями, художниками — огромный вклад в ее развитие вносили люди из народа: те, кто лицедействовал