Париж и его обитатели в XVIII столетии. Столица Просвещения - Сергей Яковлевич Карп

на театральных и балаганных подмостках, кто трудился на строительстве дворцов и особняков, кто работал в типографиях, кто творил чудеса в ремесленных мастерских… Как заметил Альбер Собуль, расцвет ремесел, связанных с удовлетворением спроса на изделия роскоши, создавал в Париже особый климат труда, в котором художественный вкус играл не меньшую роль, чем механические приемы. Этот климат влиял на культурные запросы простолюдинов, поэтому культурный уровень многих парижских тружеников и членов их семей поднимался гораздо выше среднего по стране. Не слишком образованный гравёр Гатьен Флипон нанимал для своей дочери учителей письма, географии и музыки, сам учил ее рисованию, поэтому девочка, ставшая впоследствии знаменитой революционеркой мадам Ролан, выросла куда более культурным человеком, чем некоторые ее современники дворянских кровей: так, упоминаемый в мемуарах Дюфора де Шеверни господин де Визе, сын губернатора Лонгви, гвардейский офицер, впоследствии ставший генералом и командором ордена Св. Людовика, полагал, что по пути из Парижа в Везель можно заехать в Бордо. Разумеется, невежды встречаются в разных слоях общества. Мы же хотим подчеркнуть, что многослойная культурная среда, существовавшая в Париже в XVIII столетии, не была социально изолированной. Она не препятствовала ни подъему талантливых представителей низов на более высокие ступени социума, ни проникновению в жизнь народа некоторых достижений «высокой» культуры. Такое случается далеко не во все времена и совсем не везде.

Гувернантка. Гравюра Ф. Б. Леписье по картине Ж.-Б. С. Шардена. 1739 г.

Историки обычно сходятся во мнении, что приобщение к культуре в нижних слоях общества протекает иначе, чем у элиты. Ребенку из народа, не имевшему возможности систематически читать книги, достаточно было открыть пошире глаза и уши, чтобы приступить к произвольному самообразованию — особенно в таком большом городе, как Париж, где, по словам Даниеля Роша, «многочисленные случайные встречи и разговоры позволяли даже самым бедным и необразованным людям пополнять свой культурный запас оригинальными приобретениями». Наверняка эти «приобретения» превосходили по оригинальности все то, что могли вычитать из книжек или узнать от наставников ученики приходских школ и коллежей. Но что давал юной душе поток быстро сменяющихся впечатлений? Поверхностная нахватанность не могла соперничать с рациональным образованием, систематизирующим знания, прививающим молодежи критический дух, вкус к учению и к умственным усилиям.

Грамотность

В XVIII столетии парижане на всех уровнях социальной иерархии переживали нечто вроде культурной революции, что выражалось прежде всего в росте числа грамотных людей и в совершенствовании норм устной и письменной речи. От поколения к поколению речь столичных жителей становилась все более гладкой, а ее обороты — все более сложными и изысканными. Это особенно хорошо заметно, если сравнивать документы близкого происхождения. Историк Жан Шаньо ссылается на пример прошений, поданных в 1787 г. маркизом Грассом и его сыном о зачислении последнего в королевскую гвардию. Сам маркиз, прибывший в столицу из родной Пикардии в тринадцатилетнем возрасте, изъяснялся гораздо более коряво, чем его сын, родившийся в Париже и научившийся в столичном коллеже выражать свои мысли на бумаге.

Письменная культура, разумеется, распространялась не на всех, но в XVIII в. большинство жителей столицы умели как минимум ставить подпись на документах: накануне Французской революции примерно 90 % взрослых парижан и 80 % парижанок могли расписаться под завещанием или брачным договором. Эти цифры намного превышали средние показатели по стране, хотя умение ставить свою подпись еще не означает умения писать: многие просто перерисовывали буквы с какого-либо образца, иногда переворачивая их вверх ногами или меняя местами. В то же время могли возникнуть ситуации, в которых люди скрывали свое умение писать — например, когда человек находился под подозрением в совершении мошенничества и полицейский комиссар требовал от него подписи под протоколом допроса.

Навыки письма были тесно связаны с родом занятий. Те, кто находился в услужении, обычно владели письмом лучше, чем те, кто зарабатывал на жизнь ручным трудом: слуги перенимали умения своих хозяев. Поденщики, носильщики, грузчики, каменщики или извозчики были менее грамотны, чем ремесленные подмастерья, не говоря уже о мастерах или торговцах. Тем все-таки приходилось регулярно вести счета, оформлять условия заказов, подписывать договоры, составлять завещания и т. д. При этом у многих умение бойко считать и довольно ясно излагать свои мысли на бумаге уживалось с невероятными погрешностями стиля и чудовищной «фонетической» орфографией.

Навыки письма использовались не только в работе и в юридических процедурах, но и в частной жизни. Конечно, «народ Парижа» не оставил после себя коллекций писем, подобных эпистолярному наследию Вольтера, мадам де Граффиньи или Гримма. Однако обмен письмами в этой среде был обычной практикой: в романе Ретифа де ла Бретонна «Господин Никола» горничная перебрасывается нежными записочками с соседями-подмастерьями, а ремесленник — с модистками; в «Парижских ночах» упоминается любовная переписка дочери мясника; в «Неверной жене» главным доказательством супружеской измены является стопка писем. Да и в дневнике Менетра можно обнаружить, что во время своих путешествий по Франции он писал семье в Париж и получал ответы.

Начальное образование

Уже в начале XVIII столетия в столице функционировала разветвленная система так называемых «малых школ». Ее основой были 316 платных приходских школ (главным образом, для мальчиков), которые находились в ведении собора Парижской Богоматери. Параллельно действовали около восьми десятков бесплатных «школ милосердия», управляемых различными религиозными конгрегациями, в том числе 26 школ для девочек. К примеру, в бедном приходе Сен-Медар на улице Муфтар в начале столетия занятия с девочками проводили «дочери святой Агаты», а после 1732 г. их сменили «дочери Креста». С 1709 г. школы для мальчиков из бедных семей начали открывать священник-янсенист Шарль Табурен и его собратья-«табуринцы»; с 1711 г. они готовили также учителей для таких школ, действовавших в разных кварталах, прежде всего в Сент-Антуанском предместье. Добавим к этому более сотни школ и несколько пансионов гильдии писцов; коллеж Бонз-Анфан (Послушных детей) на улице Сент-Оноре, где каноник обучал ребятишек из окрестных кварталов; «школы савояров», открывавшие свои двери ранним утром и по вечерам; наконец, классы, которые действовали вне всяких «законных» рамок (между 1770 и 1790 г. более сотни «нелегальных» учителей оказались перед судом).

К середине столетия общее число начальных учебных заведений выросло, и в первую очередь положительные изменения коснулись девочек: к 1760 г. для них в Париже действовали уже 253 приходские школы, способные принять около 11 000 учениц, то есть от трети до четверти всех девочек школьного возраста. Таким образом, возможностей давать детям хотя бы самое первичное образование — платное, в рамках прихода, или бесплатное, в стенах «школ милосердия», — у трудового люда было достаточно. Тем не менее далеко не все были готовы воспользоваться этими