Антон Чехов - Полина Ребенина

счастья» во время самых своих блестящих литературных удач высказывал мучительное недовольство всей своей литературной работой. Только что завоевав себе первую славу, хочет спрятаться от нее, уйти в тишину, в неизвестность, чтобы там, проработав лет пять над каким-нибудь черным трудом, совершить наконец что-нибудь насущно необходимое людям, потому что, как выразился он в тот же период, «современная беллетристика совсем не нужна». И пояснил в другом месте: она даже в лице лучших своих представителей «помогает дьяволу размножать слизняков и мокриц».

Беллетристика, единственное дело, которому до того времени отдавал он всю душу, художественное изображение современной ему русской действительности, оказывалась в его глазах делом «несерьезным», «ненужным» и «вздорным». Теперь его привлекают журналистика и статистика. «Потягивает меня к работе, но только не к литературной, которая приелась мне».

Как вспоминала его сестра Мария Павловна, «тогда ходили слухи о тяжком положении ссыльно-каторжан на острове Сахалине. Возмущались, роптали, но тем и ограничивались, и никто не предпринимал никаких мер… Антон Павлович не мог сидеть и спать спокойно… когда знал, что в ссылке мучаются люди. Он сразу решил ехать туда».

Человек, никогда не щадивший себя, он и нынче выбрал трудный путь, не дал себе ни малейшей поблажки. А ведь другие писатели, добившись известности и благополучия, как правило, уезжали отдыхать куда-нибудь в Европу – в Париж или в Рим. Но Чехов вместо этого сослал себя на каторжный остров.

Любовь к людям Чехова подсказала ему выполнение этого исключительно трудного и ответственного дела – изучения быта каторжан на острове Сахалин. Чехов считал, что знакомство с Сахалином, «местом невыносимых страданий, на какие только бывает способен человек вольный и подневольный», изучение жизни преступников – обязательно для русского культурного общества. В результате этой поездки, выполненной при отсутствии Сибирской железной дороги, в значительной своей части на лошадях, в невероятно трудных условиях, и в итоге трехмесячной переписи всего населения Сахалина Чехов написал исследование «Остров Сахалин», явившееся крупным вкладом в документалистику об уголовной каторге и ссылке.

За несколько месяцев до поездки он начал усиленно к путешествию готовиться: перебрался в Петербург, где собирал материалы о Сахалине, каторге, тюрьмах, заводил знакомства, запасался письмами. Суворин сильно беспокоился, что его любимый Чехов собрался бог знает куда, на край света, к самым тяжким преступникам, как правило убийцам. Но Чехов настойчив и отговорить его невозможно. Мысль ехать засела в нем крепко, именно потому, что была не просто мысль, а желание и устремление. Он изучил геологию Сахалина, его флору и фауну, его историю, его этнографию и параллельно с этим досконально изучил тюрьмоведение, так как хотел вступить в борьбу с русской каторгой не как легковесный публицист, а как серьезный, хорошо вооруженный ученый.

Так он осуществил свой разрыв с опостылевшей ему беллетристикой. Беллетристика давала ему известность и деньги, но «надо же себя дрессировать», и вот он целые месяцы просиживает безвыходно в библиотеках и изучает все возможное, даже «о почве, о подпочве, о супесчанистой глине и глинистом супесчанике». «В мозгу завелись тараканы. Такая кропотливая анафемская работа, что я, кажется, околею от тоски…»

Он прекрасно понимал, что будут в путешествии трудности, лишения, огромная потеря времени, но все же едет. «Время мое ничего не стоит, денег у меня все равно никогда не бывает, что же касается лишений, то на лошадях я буду ехать 25–30 дней, не больше»… Остальное на пароходе. «Неужели все-таки за всю поездку не случится таких 2–3 дней, о которых я всю жизнь буду вспоминать с восторгом и горечью?»

Но оставался вопрос: а нужен ли и интересен ли сам Сахалин? «Сахалин может быть ненужным и неинтересным только для того общества, которое не ссылает на него тысячи людей и не тратит на него миллионов». Очевидно, он многое уже вычитал и узнал, прежде чем тронуться. «Сахалин – это место невыносимых страданий, на какие только может быть способен человек».

Он всегда сочувствовал сирым и несчастным. И тут был убежден, что людей зря, «без рассуждения», гноили в тюрьмах, «гоняли по холоду и в кандалах десятки тысяч верст», развращали, губили. «Прославленные шестидесятые годы не сделали ничего для больных и заключенных, нарушив таким образом главную заповедь христианской цивилизации», «Виноваты не смотрители, а все мы, но нам до этого дела нет, это неинтересно». И с этим настроением он отправляется через всю Россию на Сахалин.

Суворин обещал платить 20 копеек за строку его путевых очерков, неслыханно высокая плата даже по столичным расценкам. И собираясь в дорогу, и, как обычно, стремясь преуменьшить свой подвиг, Чехов говорил: «Еду делать двугривенные». Суворин надеялся получать от Чехова публицистические статьи с авторской и гражданской позицией. Но Чехов стоял на своем: «Вы браните меня за объективность, называя ее равнодушием к добру и злу, отсутствием идеалов и идей и проч. Вы хотите, чтобы я, изображая конокрадов, говорил бы: кража лошадей есть зло. Но ведь это уже и без меня – известно. Пусть судят их присяжные заседатели, а мое дело – показать только, какие они есть… Конечно, было бы приятно сочетать художественное с проповедью, но для меня лично это – чрезвычайно трудно и почти невозможно по условиям техники» (письмо от 1 апреля 1889 года).

36. Путевые заметки

Поездка на Сахалин – это своеобразный отказ Чехова от всего сделанного ранее, отречение художника от своего мастерства. Подобное явление свойственно, кажется, одним только русским писателям. Нигде в других странах, кажется, никогда не случалось, чтобы великие писатели, как Гоголь, Лев Толстой и даже Тургенев, в самом апогее своей славы вдруг начинали презирать то выдающееся, что создано ими, и отходили от искусства ради иного, по их мнению, более плодотворного служения людям.

Теперь то же самое, но, к счастью, ненадолго, случилось и с Чеховым. Но в отличие от Гоголя и Толстого, Чехов, известный своей скрытностью, не показывал никому своих чувств и отошел от беллетристики тихо, без деклараций и проповедей. Он отважился на самоотверженный подвиг, решил поехать на Сахалин, чтобы узнать о жизни там ссыльных. Причем характерно, что выбрал он самый трудный путь на остров, добирался туда через Урал и Сибирь на лошадях, пешком и лишь местами на пароходах. А ведь мог бы выбрать более легкий, морской путь, но им он воспользовался лишь на обратной дороге. Он хотел повторить путь настоящего каторжанина.

Если вспомнить то страстное недовольство собою, которое вообще было свойственно писателю, то его поступок станет вполне объяснимым. Именно потому, что это дело было так трудно, утомительно, опасно,