Антон Чехов - Полина Ребенина

Затем начинается неистовая ругань.

– Чтоб тебя уязвило! – кричит ямщик, столкнувшийся с нами.

– Язвина тебе в рот! Где у тебя глаза были, старая собака?

– А кто виноват? – кричит плачущим голосом старик.

– Ты виноват, да ты же и ругаешься?

Как можно понять из ругани, причиною столкновения было следующее. Ехало в Абатское пять обратных троек, возивших почту; по закону, обратные ямщики должны ехать шагом, но передний ямщик, соскучившись и желая скорее попасть в тепло, погнал лошадей во весь дух, в задних же четырех телегах ямщики спали и некому было править тройками; за первою во весь дух побежали и остальные четыре. Если бы я спал в тарантасе или если бы третья тройка бежала тотчас же за второй, то, конечно, дело не обошлось бы для меня так благополучно…»

В своих письмах родным Чехов признается, что, пробираясь по весеннему разливу в тележке, он промочил ноги и должен был в мокрых валенках поминутно выпрыгивать в холодную воду, чтобы придержать лошадей. «Плыву через реку, а дождь хлещет, ветер дует, багаж мокнет, валенки… опять обращаются в студень». И ко всему этому злая бессонница от невозможности вытянуться в неудобном возке.

Письма с Урала и из Сибири Чехов подписывал иногда так: «Homo Sachaliensis», то есть «человек сахалинский». Проехав всю Россию на перекладных и сполна познав сибирскую жизнь, он шутил: «У меня все просахалинено». Целый месяц вплоть до Томска Чехов не отправлял в газету обещанных корреспонденций. Возможно, объяснялось это трудностями пути на лошадях по бездорожью. Не до писательства было. Даже письма родным стал чаще писать, уже плывя на пароходе в Пермь: «Мне не весело и не скучно, а так, какая-то студень на душе. Я рад неподвижно сидеть и молчать» (24 апреля 1890 года). Далее: «Проснувшись вчера утром и выглянув в вагонное окно, я почувствовал к природе отвращение» (29 апреля 1890 года).

И все же он пробирается вперед и вперед, и, конечно, он не был бы скрытным, сдержанным Чеховым, если бы после всех этих дорожных мук не написал почти весело на какой-то станции одному из знакомых: «Путешествие было вполне благополучное… Дай бог всякому так ездить».

Здесь сказывается обычное его нежелание говорить посторонним о своих трудностях, испытаниях и подвигах. Между тем то был воистину подвиг. Каторгу русские писатели изучали и прежде, но изучали почти всегда поневоле, а чтобы молодой писатель в счастливейший период своей биографии сам добровольно отправился по убийственному бездорожью за одиннадцать тысяч верст с единственной целью принести хоть какое-нибудь облегчение бесправным, отверженным людям, хоть немного защитить их от произвола бездушно-полицейской системы – это был такой героизм, примеров которого немного найдется в истории мировой литературы.

Все девять путевых очерков написаны в три приема – в Томске, Иркутске, Благовещенске, а подавались как письма с пути: Екатеринбург, Тюмень, Омск, Томск, Красноярск, Иркутск, Благовещенск. Проехав по Сибирскому тракту 715 верст (1 верста – это около 1 километра), Чехов пишет в письме: «Куда я попал? Где я? Кругом пустыня, тоска; виден голый, угрюмый берег Иртыша!» (Но ведь это еще только начало, а вся дорога на Сахалин около семь тысяч верст!) И далее: «Вот я сижу ночью в избе, стоящей на озере на самом берегу Иртыша, чувствую во всем теле промозглую сырость, а на душе одиночество, слушаю, как стучит по гробам мой Иртыш, как ревет ветер, и спрашиваю себя: где я? Зачем я здесь?»

По дороге Тюмень – Томск – Красноярск двигался он ранней весной. Переносил холод, грязь, разливы рек, толчки, ухабы, полубессонные ночи… да еще и кровохарканье. Мрак и одиночество. Приехал в Томск почти через месяц. Городскую гостиницу воспринял как дар Божий. Размягчился от бани, от рюмочки перед ужином с белой скатертью, от обожания интеллигентной и купеческой публики, нахлынувшей с визитами. Отогревшись в «цивилизации», Чехов написал первые шесть «путевых заметок» для «Нового времени».

От Иркутска все шло легче. Через Байкал на пароходе даже интересно. Понравилась голубизна байкальских вод, прозрачность их. «Я видел такие глубины со скалами и горами, утонувшими в бирюзе, что мороз драл по коже. Прогулка по Байкалу вышла чудная, вовек не забуду». В Забайкалье опять на лошадях до Сретенска. Гнали изо всех сил, чтобы не опоздать к пароходу по Амуру. «Конно-лошадиное странствие» здесь наконец закончилось – продолжалось оно целых два месяца. Проехал четыре тысячи верст.

По Амуру плыли на пароходе «Ермак». Здесь путешествие уже отдых. Письмо к матери из каюты парохода помечено 20 июня 1890 года. В бинокль он видел уток, гусей, гагар, цапель, на китайском берегу стоят китайцы, напоминавшие ему «добрых ручных животных», а после 2,5-месячного путешествия открылась наконец и самая цель странствия – остров Сахалин. Путевые заметки «По Сибири» вызвали живой отклик русской общественности. О них тепло отозвался художник И. Репин, издатель В. Тихонов, журналист С. Филиппов и др. Их перепечатывали сибирские газеты и комментировали. В этих репортажах Чехов всегда обозначал свое местонахождение: пароход на Каме в первом материале, местечко в 375 километрах от Тюмени – во втором, в третьем – тракт от Тюмени до Томска, в четвертом – переправа через Иртыш, в пятом – село Красный Яр на Оби.

Выбрав позицию бытописателя, он уклонялся от каких-либо политических и социальных оценок. Поначалу складывались у него критичные, порой раздраженные ощущения от Сибири и ее жителей. Он пишет семье: «Еде-еду, конца не видать. Скука немилосердная… Народ забитый», «Скучный народ здесь живет, народ темный, бесталанный… Из России сюда везут и полушубки, и ситец, и посуду, и гвозди… Сами ничего не умеют, только землю пашут да вольных возят».

Герои чеховских репортажей – простые люди: извозчики, проводники, ямщики, крестьяне – «народ добрый, славный, но неумный», как он их оценивает. Житье сытное, добротное, мука дешевая, дичи – немерено, водки – вволю. Добротность, осанистость, невозмутимость окружающих людей раздражают Чехова, привыкшего к городской суете. Внимательно вглядываясь в быт сибиряков, он скрупулезно замечает их словообразования, интонации, особую лексическую семантику. Автор с иронией констатирует, что в Сибири о тараканах говорят, что они «ходят», а о проезжих, что они «бегут». (Вместо «Куда, барин, поехал?» – «Куда, барин, бежишь?».) С изумлением Чехов отмечает, что сибиряки уж очень забористо ругаются, а дети подчас похлеще взрослых, однако на это никто внимания не обращает, как будто мат не несет никакой грязной смысловой роли. Чехов грустно высказывается по этому поводу: «Сколько остроумия, злости и душевной нечистоты потрачено, чтобы придумать