Антон Чехов - Полина Ребенина

Каторжные в то время уже не работали на рудниках, а преимущественно использовались как обсуживающий персонал: «В тюрьме каждый день работают кашевары, хлебопеки, портные, сапожники, водоносы, поломойки, дневальные, скотники и т. п.». Каторжным трудом пользуются также военное и телеграфное ведомства, землемер; около 50 человек прикомандировано к тюремному лазарету, неизвестно в качестве кого и для чего, и не сочтешь тех, которые находятся в услужении у господ чиновников. Каждый чиновник, даже состоящий в чине канцелярского служителя, насколько Чехов мог убедиться, может брать себе неограниченное количество прислуги. Даже доктор, у которого он квартировал, живший сам-друг с сыном, имел повара, дворника, кухарку и горничную.

Когда кончался срок, то каторжного освобождали от работ и переводили в поселенцы. Задержек при этом не бывало. Новый поселенец, если у него были деньги и протекция у начальства, оставался в Александровске или в том селении, которое ему нравится, и покупал или строил тут дом, если еще не обзавелся им, когда был на каторге; для такого сельское хозяйство и труд не обязательны.

Генерал-губернатор в разговоре с Чеховым выразился так: «Каторга начинается не на каторге, а на поселении». То есть труд его становился более тяжелым на поселении. «На новое место, обыкновенно болотистое и покрытое лесом, поселенец является, имея с собой только плотничий топор, пилу и лопату. Он рубит лес, корчует, роет канавы, чтобы осушить место, и все время, пока идут эти подготовительные работы, живет под открытым небом, на сырой земле».

Почему переселенцы уезжали с Сахалина? По наблюдениям Чехова это происходило не по причине тяжкой местной жизни, а по другой причине: «Главная же причина – это страстное желание хотя перед смертью подышать на свободе и пожить настоящею, не арестантскою жизнью. А Уссурийский край и Амур, о котором говорят все, как о земле обетованной, так близки: проплыть на пароходе три-четыре дня, а там – свобода, тепло, урожаи… Те, которые уже переселились на материк и устроились там, пишут своим сахалинским знакомым, что на материке подают им руку и водка за бутылку стоит только 50 коп. …О материке они говорили с любовью, с благоговением и с уверенностью, что там-то и есть настоящая счастливая жизнь».

Не было здесь еще настоящих сахалинцев, для которых остров этот стал бы малой родиной. «Старожилов очень мало, большинство составляют новички; население меняется каждый год; одни прибывают, другие выбывают; и во многих селениях жители производят впечатление не сельского общества, а случайного сброда».

Сосланные на каторгу женщины находились здесь на особом положении ввиду дефицита дам. «Как правило, в тюрьме они не сидят, а приписываются к поселенцу такому-то, в селение такое-то – и гражданский брак совершен. Поселенец отправляется со своею сожительницей к себе домой и для финала, чтобы не ударить лицом в грязь, нанимает подводу, часто на последние деньги. Дома сожительница первым делом ставит самовар, и соседи, глядя на дым, с завистью толкуют, что у такого-то есть уже баба».

Каторжных работ для женщин на острове нет. «Когда их везут на остров, то думают не о наказании или исправлении, а только об их способности рожать детей и вести сельское хозяйство. Каторжных женщин раздают поселенцам под видом работниц, на основании ст. 345 „Устава о ссыльных“, которая разрешает незамужним ссыльным женщинам „пропитываться услугою в ближайших селениях старожилов, пока не выйдут замуж“». «Здесь, за недостатком женщин, мужик сам и пашет, и стряпает, и корову доит, и белье починяет, – говорил Чехову барон А. Н. Корф, – и уж если к нему попадет женщина, то он крепко держится за нее. Посмотрите, как он наряжает ее. Женщина у ссыльных пользуется почетом».

Ссыльный знает, что она у него незаконная и во всякое время может бросить его и уйти к другому. Понятно, что ссыльные жалеют своих женщин не из одной только этой опаски. Как ни просто складываются на Сахалине незаконные семьи, но и им бывает не чужда любовь в самом ее чистом, привлекательном виде. В Дуэ Чехов видел сумасшедшую, страдающую эпилепсией каторжную, которая жила в избе своего сожителя, тоже каторжного. «Он ходит за ней, как усердная сиделка, и когда я заметил ему, что, вероятно, ему тяжело жить в одной комнате с этою женщиной, то он ответил мне весело: „Ничево-о, ваше высокоблагородие, по человечности!“… Сахалинский ссыльный, пока состоит на казенном довольствии, получает ежедневно: 3 ф. печеного хлеба, 40 зол. мяса, около 15 зол. крупы и разных приварочных продуктов на 1 копейку; в постный же день мясо заменяется 1 фунтом рыбы… Для сравнения в саксонских и прусских тюрьмах заключенные получают мясо только три раза в неделю, каждый раз в количестве, не достигающем и 1/5 фунта…»

Но, как бы то ни было, Чехов свидетельствует, что «Мертвого дома», описанного Достоевским, уже нет. На Сахалине среди интеллигенции, управляющей и работающей в канцеляриях, ему приходилось встречать разумных, добрых и благородных людей, присутствие которых служит достаточной гарантией, что возвращение прошлого уже невозможно. Теперь уже не катают каторжных в бочках и нельзя засечь человека или довести его до самоубийства без того, чтобы это не возмутило здешнего общества и об этом не заговорили бы по Амуру и по всей Сибири. Наказание плетями или розгами все еще практиковалось и полагалось за всякое преступление, будь то уголовное или маловажное. Самое употребительное наказание – розги. Туз на спине, бритье половины головы и оковы, служившие в прежнее время для предупреждения побегов и для удобнейшего распознавания ссыльных, утратили свое прежнее значение и сохранялось теперь лишь как позорящие наказания. По «Уставу о содержащихся под стражей», вес кандалов должен быть от пяти до пяти с половиною фунтов. Из женщин при Чехове была закована только одна Золотая Ручка, на которой были ручные кандалы.

И опять слово Чехову: «Чаще всего провинившемуся дают 30 или 100 розог. Плетьми наказывают редко. Плети применяются только вследствие приговоров окружных судов. Перед таким наказанием их освидетельствует врач. Из отчета заведующего медицинскою частью видно, что в 1889 г. „для определения способности перенести телесное наказание по приговорам судов“ было освидетельствовано врачами 67 человек».

Сонька – Золотая Ручка (Софья Блюфштейн) на сахалинской каторге

Как наказывают плетьми, Чехов увидел в Дуэ. Бродяга Прохоров, он же Мыльников, человек лет 35–40, бежал из Воеводской тюрьмы и, устроивши небольшой плот, поплыл на нем к материку. На берегу, однако, заметили вовремя и послали за ним вдогонку катер. Началось дело о