Антон Чехов - Полина Ребенина

побеге, заглянули в статейный список и вдруг сделали открытие: этот Прохоров, он же Мыльников, в прошлом году за убийство казака и двух внучек был приговорен хабаровским окружным судом к 90 плетям и прикованию к тачке, наказание же это, по недосмотру, еще не было приведено в исполнение. Если бы Прохоров не вздумал бежать, то, быть может, так бы и не заметили ошибки и дело обошлось бы без плетей и тачки, теперь же экзекуция была неизбежна. В назначенный день, 13 августа, утром, смотритель тюрьмы, врач и я подходили не спеша к канцелярии… Посреди надзирательской стоит покатая скамья с отверстиями для привязывания рук и ног. Палач Толстых, высокий, плотный человек, имеющий сложение силача-акробата, без сюртука, в расстегнутой жилетке (он был прислан на каторгу за то, что отрубил своей жене голову), кивает Прохорову; тот молча ложится. Толстых не спеша, тоже молча, спускает ему штаны до колен и начинает медленно привязывать к скамье руки и ноги. Смотритель равнодушно поглядывает в окно, доктор прохаживается. В руках у него какие-то капли.

Начинается экзекуция – 90 плетей:

– Ра-аз! – говорит надзиратель дьячковским голосом…

Наконец девяносто. Прохорову быстро распутывают руки и ноги и помогают ему подняться. Место, по которому били, сине-багрово от кровоподтеков и кровоточит. Зубы стучат, лицо желтое, мокрое, глаза блуждают. Когда ему дают капель, он судорожно кусает стакан… Помочили ему голову и повели в околоток.

– Это за убийство, а за побег еще будет особо, – поясняют Чехову, когда все возвращаемся домой.

Но хочется напомнить читателю, что 90 плетей получил бродяга Прохоров за убийство казака и двух его внучек. То есть не только взрослого убил, но и расправился с двумя детьми. Просто садист какой-то! И, зная состав преступления, это наказание представляется еще очень мягким. Но почему-то во всех биографиях Чехова описывается наказание плетьми как что-то страшное, немилосердное, бесчеловечное и что только при жестоком царском режиме такое было возможно. Но тут хотелось бы напомнить о казнях и расстрелах без суда и следствия через 27 лет при большевистском режиме. Но не будем распространяться. Не время и не место. Хотя надо сказать, что даже у первейших критиков царизма – у писателей Короленко и Горького – после революции произошла почему-то полная переоценка ценностей. И они оба отважились свои протесты издать, хотя для населения эти публикации остались неизвестны. Видимо, революционная цензура была много сильнее и серьезнее, чем при царях.

Чехов писем с Сахалина почти не пишет, не до того было, но зато позднее получилась книга «Остров Сахалин». Некоторые места из этой книги мы опубликовали выше.

Южный Сахалин. А. П. Чехов (стоит справа) на пикнике в честь японского консула. Октябрь 1890 г.

38. Азия и Европа

И вот наконец, 13 октября 1890 года, Чехов отплыл с Южного Сахалина на пароходе «Петербург» домой. Плывет мимо Японии, Китая, через Гонконг, Сингапур, на Цейлон, Суэц и архипелагом в Одессу. Это уже жизнь, что-то естественное и человеческое, хоть и проникнутое иногда глубокой горечью. «Сингапур я плохо помню, так как, когда я объезжал его, мне почему-то было грустно; я чуть не плакал».

Впечатления от поездки воплотились в рассказах «Гусев» (1890), «Бабы» (1891), «В ссылке» (1894), «Убийство» (1895). «Гусев» – о трагедии, свидетелем которой стал Чехов на пароходе по пути домой. Умирает от чахотки в корабельном лазарете Гусев, и тело его сбрасывают в море: «Его зашивают в парусину и, чтобы он стал тяжелее, кладут вместе с ним два железных колосника. Зашитый в парусину, он становится похожим на морковь или редьку: у головы широко, к ногам узко… Перед заходом солнца выносят его на палубу и кладут на доску; один конец доски лежит на борте, другой на ящике, поставленном на табурете. Вокруг стоят бессрочноотпускные и команда без шапок.

– Благословен Бог наш, – начинает священник, – всегда, ныне и присно и во веки веков!

– Аминь! – поют три матроса.

Бессрочноотпускные и команда крестятся и поглядывают в сторону на волны. Странно, что человек зашит в парусину и что он полетит сейчас в волны. Неужели это может случиться со всяким?.. Вахтенный приподнимает конец доски, Гусев сползает с нее, летит вниз головой, потом перевертывается в воздухе и – бултых! Пена покрывает его, и мгновение кажется он окутанным в кружева, но прошло это мгновение – и он исчезает в волнах».

В рассказе «В ссылке» дело происходит на Иртыше. На берегу у костра сидят перевозчики – ссыльнопоселенцы. Мерзнут, разговаривают. Молодой татарин тоскует по Симбирской губернии, где у него осталась красивая жена. Напарник его, Семен Толковый, несколько лет на поселении и ни о чем уже не тоскует. Все ему стало безразлично. Пусть татарина зря сослали на поселение – убил богатый дядя и откупился, общество указало на этого, – ну и что. Привыкнет, успокоится…

«– Привыкнешь! – сказал Толковый и засмеялся. – Теперь ты еще молодой, глупый, молоко на губах не обсохло, и кажется тебе по глупости, что несчастнее тебя человека нет, а придет время, сам скажешь: дай Бог всякому такой жизни».

А в конце рассказа, когда Толковый укладывается спать в избушке, то «со двора послышались звуки, похожие на собачий вой». Это татарин плакал. «– Привы-ыкнет! – сказал Семен и тотчас же заснул».

А сколько по пути домой увидел Чехов необычайного и красочного! Цейлон – место, где был рай. Красное море хотя и унылое, но ведет к Синаю: «Я умилялся на Синай», «Хорош Божий свет. Одно только нехорошо: мы. Как мало в нас справедливости и смирения». Из Одессы прибыл Чехов в Тулу, где встречать его собрались все родные. Вернулся он в обществе мичмана Глинки, возвращавшегося с Дальнего Востока в Петербург, и какого-то странного с виду человека-инородца, с плоским широким лицом и с узенькими косыми глазками. Это был главный священник острова Сахалина иеромонах Ираклий, бурят, приехавший вместе с Чеховым и Глинкой в Россию. Антон Павлович и Глинка привезли с собою из Индии по комнатному зверьку мангусту, и, когда они обедали, эти мангусты становились на задние лапки и заглядывали к ним в тарелки.

Михаил Павлович Чехов вспоминал: «После трогательного свидания с писателем я и мать сели с ним в один и тот же вагон, и все пятеро покатили в Москву. Оказалось, что, кроме мангуста, брат Антон вез с собой в клетке еще и мангуста-самку, очень дикое и злобное существо, превратившееся вскоре в пальмовую кошку, так как продавший ее ему на Цейлоне индус попросту надул его