Антон Чехов - Полина Ребенина

не уходила, угнездилась у всех домашних прочно. А после отдыха в Богимове желание поселиться в собственном имении перешло в твердое решение. Хотелось оседлости, устойчивости, чтобы вокруг было «свое». Может быть, говорил тут и голос крестьянских предков: во всех Чеховых сидел рачительный хозяин и устроитель.

Зимою 1892 года это решение осуществилось на деле. Прочитав в газете объявление о продаже какого-то имения близ станции Лопасня Московско-Курской железной дороги, Михаил и Маша Чеховы отправились его смотреть. Принадлежало имение художнику Николаю Сорохтину и называлось Мелихово. Находилось в нескольких верстах от станции Лопасня Московско-Курской железной дороги. Сама же Лопасня в семидесяти верстах от Москвы. Это Серпуховский уезд Московской губернии.

Конечно, имение было скромное. Ничего похожего тут не было на подмосковные дома барских времен. Ни дворцов, ни оранжерей, ни парков в Мелихове не было. Никто никогда не покупает имений зимою, когда оно погребено под снегом и не представляется ни малейшей возможности осмотреть его подробно. Брат с сестрой ехали на санях по глубокому снегу до имения 12–13 верст и не могли составить представления о том, можно ли будет проехать по ней в весеннюю распутицу или осеннюю слякоть.

Смотрины этого имения прошли благополучно – все постройки были выкрашены в яркие, свежие цвета, крыши были зеленые и красные, и на фоне белого снега усадьба производила благоприятное впечатление. Им нужна была усадьба более или менее приличная, чтобы можно было в нее въехать немедленно, а эта усадьба такому требованию удовлетворяла. Брат с сестрой видели кругом постройки, но принадлежат ли они к этой именно усадьбе или к другой, соседней, спросить не догадались; их беспокоило только одно – это близость деревни, которая находилась тут же, по ту сторону решетки, составлявшей собою одну из сторон улицы этой деревни.

Когда они вернулись домой и все рассказали, то тут же было принято решение это Мелихово купить. Условия показались Антону Павловичу приемлемыми. Большое цензовое имение в 213 десятин, с усадьбой, лесами, пашнями и лугами, которые он сам же называл «великим герцогством», досталось им, в сущности, очень дешево, всего за 5 тысяч рублей. Условная цена была 13 тысяч рублей, но остальные 8 тысяч рублей были рассрочены продавцом по закладной на 10 лет. Однако не наступил еще срок и первого платежа, как бывший владелец прислал письмо, в котором умолял оплатить закладную до срока, за что уступал 700 рублей.

Тогда Михаил заложил Мелихово в Московском земельном банке, причем оно было им оценено в 21 300 рублей. Он взял только ту сумму, которая требовалась для ликвидации закладной, выданной продавцу, и таким образом Антон Павлович освободился от долга частному лицу, и ему пришлось иметь дело с банком и выплачивать ему с погашением долга всего только 300 рублей в год. Это показалось им очень дешево, ведь за квартиру в Москве они платили много больше.

Антон уплатил за имение деньги, и они всей семьей въехали в усадьбу уже зимой. Все было под снегом, и за неясностью границ нельзя было разобрать, где свое и где чужое, но, несмотря на все это, первое впечатление Антона Павловича было благоприятное. Белый снег, близость весны и все новые и новые сюрпризы, открывавшиеся благодаря таянию снега, нравились всей семье. Они обнаруживали все новые находки и не уставали радоваться им: то вдруг оказывалось, что им принадлежал целый стог соломы, который считали чужим, то в саду вдруг появилась целая липовая аллея, которой недосмотрели раньше за глубоким снегом.

Тишины, спокойствия им всем хотелось, и в собственном гнезде оказаться тоже хотелось. Чеховы стали землевладельцами. Правда, отдыхать, наслаждаясь весной, спокойствием, оседлостью и простором, пришлось недолго.

С самого приезда Чехову много пришлось работать как врачу. «С первых же дней, как мы поселились в Мелихове, – вспоминал Михаил Павлович, – все кругом узнали, что Антон Павлович – врач. Приходили, привозили больных в телегах и далеко увозили самого писателя к больным. С самого раннего утра перед его домом уже стояли бабы и дети и ждали от него врачебной помощи. Он выходил, выстукивал, выслушивал».

А летом 1892 года вместе с голодом явилась холера. По мере того как голод прогрессировал, состояние здоровья крестьян становилось все хуже и хуже. Зима 1892 года оказалась самой тяжёлой – закончились запасы у самых бережливых крестьян, а те, кто не смог ничего сберечь, не могли больше сопротивляться болезням из-за сильного истощения. Было зафиксировано свыше 4 миллионов заболеваний вместо нормы в 3 миллиона. Пораженные губернии атаковали сыпной тиф, дизентерия, малярия, а затем и холера, которой было выявлено свыше 600 тысяч случаев.

Антон Павлович писал: «По случаю холеры, которая еще не дошла до нас, я приглашен в санитарные врачи от земства, дан мне участок, и я теперь разъезжаю по деревням и фабрикам и собираю материал для санитарного съезда. О литературной работе и подумать некогда» (13 июля). Ему дали для надзора 23 деревни, а позже, по-видимому, 25. Нет у него ни одной койки, ни одного фельдшера. Это волнует и беспокоит, но и призывает к деятельности. Все лето и осень огромная работа, непрерывные разъезды. Холеры в участке еще нет, но она надвигается отовсюду, идет и с севера, и с Оки, и вот она уже в Москве.

Чехов живет как бы в осажденной крепости и укрепляет ее не покладая рук. «У меня на 25 деревень одна кружка, ни одного термометра и только полфунта карболовой кислоты». Если Чехова послушать, то неизвестно, зачем он все это делает. Приходится ему «думать только о поносах, вздрагивать по ночам от собачьего лая и стука в ворота (не за мной ли приехали?), ездить на отвратительных лошадях по неведомым дорогам и читать только про холеру и ждать только холеры и в то же время быть совершенно равнодушным к сей болезни и к тем людям, которым служишь…».

Но вряд ли было это правдой, он, как всегда, наговаривал на себя. Ведь от вознаграждения он отказался, между тем сам был в долгах по имению, и из гонораров ему вычитывали в погашение долга. Но не может успокоиться, благодушествовать в удобном доме, все куда-то едет, учит мужиков гигиене, объезжает помещиков и фабрикантов, собирая на борьбу с холерой. «Оказался я превосходным нищим», насобирал очень удачно, и теперь у него «два превосходных барака со всей обстановкой и бараков пять не превосходных, а прескверных». И тут же рядом он пишет: «Пребываю без гроша».

В такие же и им подобные переживания уходят корни рассказа «Жена», где описывается, как