Антон Чехов - Полина Ребенина

рано, с солнцем, вся семья и обедала рано: в двенадцать часов дня. Антон Павлович купил колокол и водрузил его на высоком столбе. Раз в сутки, ровно в двенадцать часов дня, Фрол или кто-нибудь вместо него должен был отбить двенадцать ударов, и вся округа, услышав этот колокол, бросала работу и садилась обедать. К этому времени стол накрыт, и от множества разных домашних закусочек, приготовленных заботливой рукой Евгении Яковлевны, положительно нет на столе места. Этот обильный стол воспет даже в одном из стихотворений Т. Л. Щепкиной-Куперник. Нет места и за столом. Кроме пятерых постоянных членов семьи обязательно обедают и чужие. После обеда Чехов уходил в спальню, запирался там и обдумывал сюжеты, если его не прерывал Морфей. А затем с трех часов дня и вплоть до семи вечера трудились снова.

Самое веселое время в Мелихове – это были ужины. За ними, устав за день, вся семья отдыхала и велись увлекательные разговоры. Особенно было весело, когда приезжала «прекрасная Лика». Затем в десять часов вечера расходились спать. Тушили огни, и все в доме затихало, и только слышно было негромкое пение и монотонное чтение Павла Егоровича, любившего на ночь помолиться.

Этот распорядок дня был описан младшим братом Михаилом. Но он уточняет, что далеко не каждый день протекал идиллически. Прежде всего – уставали ужасно: все схватывались за сельское хозяйство с таким пылом, что к вечеру едва доволакивали ноги до постелей. Михаил, например, выходил в поле каждый день в три часа утра, еще до восхода солнца, и сам пахал. Один раз так устали, что проспали колоссальный пожар рядом, сгорела кувшинниковская усадьба. Проснулись – глядь, а сбоку вместо соседской усадьбы один только пепел.

С первых же дней, как семья поселилась в Мелихове, все кругом узнали, что Антон Павлович – врач. Приходили, привозили больных в телегах и часто увозили самого писателя к больным. С самого раннего утра перед его домом уже стояли бабы и дети и ждали от него врачебной помощи. Он выходил, выстукивал, выслушивал и никого не отпускал без лекарства; его постоянной помощницей, «ассистентом» была сестра Мария Павловна. Расход на лекарства был порядочный, так что пришлось держать на свои средства целую аптеку. Михаил развешивал порошки, делал эмульсии и варил мази, и не раз, принимая его за «фершала», больные совали в руку пятачки, и все искренне удивлялись, что он не брал. Будили Антона Павловича и по ночам. Однажды среди ночи проезжавшие мимо Мелихова путники привезли в имение человека с проколотым вилами животом, которого они подобрали по дороге. Мужик был внесен в кабинет, положен среди пола на ковре, и Антон Павлович долго возился с ним, исследуя его раны и накладывая повязки.

Все Чеховы были очень гостеприимны, и дом в Мелихове был всегда полон знакомых и друзей. Их дом был похож на гостиницу. «Спали на диванах и по нескольку человек во всех комнатах, – вспоминал брат Михаил, – ночевали даже в сенях. Писатели, девицы – почитательницы таланта, земские деятели, местные врачи, какие-то дальние родственники с сынишками».

Но Антону Павловичу было и этого мало. «Ждем Иваненко. Приедет Суворин, буду приглашать Баранцевича», – сообщал он Нате Линтваревой из Мелихова в 1892 году. А заодно приглашал и ее. Причем из следующих его писем оказывалось, что кроме этих трех человек он пригласил к себе и Лазарева-Грузинского, и Ежова, и Лейкина и что у него уже гостит Левитан!

Восемь человек, но и это еще не все: в доме постоянно ютились те, которых даже не считали гостями – это были свои люди. Это «астрономка» Ольга Кундасова, музыкант Мариан Семашко, Лика Мизинова, Мусина-Пушкина (она же – Дришка, она же – Цикада), какая-то Лесова из Торжка, какая-то Клара Мамуна, друзья его семьи, завсегдатаи и великое множество случайных, безыменных людей.

От этого многолюдства Чехов, конечно, иногда страдал. «С пятницы Страстной до сегодня у меня гости, гости, гости… и я не написал ни одной строки». Но даже это не могло укротить его безудержной страсти к посетителям. В том же письме, где помещена эта жалоба, он зовет к себе ту же Кундасову, в следующем – Владимира Тихонова, в следующем – Лейкина, в следующем – Ясинского, а из следующего мы узнаем, что у него гостят и Суворин, и Щепкина-Куперник, и таганрогская Селиванова-Краузе!

Звал он к себе всегда весело, бравурно, игриво, затейливо, словно отражая в самом стиле своих приглашений атмосферу молодого веселья, которая окружала его. И дело здесь не только в радушии Чехова, а в той огромной жизненной энергии, которая кипела внутри его и изливалась в это радушие. В конце концов, для уединения от собственных, отовсюду приглашенных гостей был построен в саду небольшой флигель.

Первая весна в Мелихове была холодная, голодная и затяжная. Пасха прошла в снегу. В селе Мелихове, совсем рядом с усадьбой, церковь была, но без притча. Для пасхальной заутрени сложились – вся деревня, Чеховы тоже, конечно. Пригласили из соседней Давыдовой пустыни служить иеромонаха. Пела вся семья Чеховых, Антон Павлович тоже. Детское свое певчество как раз вспоминал он в Мелихове и не по-хорошему, но от красоты и поэзии самого богослужения все-таки не мог отказаться. «Пасхальную утреню пели мы, т. е. моя фамилия и мои гости, молодые люди. Вышло очень хорошо и стройно, особенно обедня. Мужики остались предовольны и говорят, что никогда служба у них не проходила так торжественно».

Затем началась весенняя распутица. Дороги представляли собой нечто ужасное. При имении находились только три заморенные клячи, при этом одна из них была с брачком: не шла вовсе со двора. Другую, когда она была в поле, подменили дохлой, точно такой же масти: вместо кобылы подложили мерина. Таким образом, стали ждать первой ярмарки, чтобы купить там сразу семерых лошадей. А до того пришлось ездить на одной безответной кляче, носившей имя Анна Петровна. Сена на десятки верст вокруг не было ни клочка, пришлось кормить скотину рубленой соломой, но Анна Петровна ухитрялась бегать на станцию и обратно, возить Антона Павловича на практику, таскать бревна и пахать.

Отец с утра и до вечера расчищал в саду дорожки и проводил новые; кроме того, на нем лежала обязанность вести дневник: за все долгие годы «мелиховского сидения» он вел его самым добросовестным образом изо дня в день, не пропуская записи ни одного числа. После его смерти дневник этот был собран в одно целое и представлял собою нечто милое, почти детски наивное, но имевшее большой семейный интерес. Он находится сейчас в Московском