Антон Чехов - Полина Ребенина

Видел Эйфелеву башню, побывал и в Салоне. Но нашел, что Левитан выше французских пейзажистов. Но все это быстро, наспех, из Парижа уехали прямо домой – Чехов заранее поручил брату Михаилу, недавно получившему место в Алексине, найти дачу на лето – во что бы то ни стало.

39. В Алексине и Богимове

Чехов иногда вспоминал о своей работе на Сахалине: «Сделано мною немало. Хватило бы на три диссертации. Я вставал каждый день в 5 часов утра, ложился поздно и все дни был в сильном напряжении от мысли, что мною многое еще не сделано. Я имел терпение сделать перепись всего сахалинского населения. Мною уже записано около десяти тысяч человек каторжных и поселенцев. Я объездил все поселения, заходил во все избы и говорил с каждым. На Сахалине нет ни одного каторжного или поселенца, который не разговаривал бы со мной».

Мудрено ли, что поездка на каторгу вконец расшатала его и без того некрепкое здоровье Чехова? К тому же он простудился на обратном пути и стал кашлять гораздо сильнее, чем прежде. Его слишком ранняя смерть, несомненно, объясняется тем, что в тот самый период, когда он еще мог вылечиться от начавшегося у него туберкулеза, он несколько месяцев кряду провел в таких невыносимо тяжелых условиях, которые и для здорового могли оказаться губительными.

Кроме того, эта поездка буквально разорила его, так как он истратил на нее все свои деньги (одним ямщикам пришлось платить вдвое и втрое, да и случайные дорожные спутники обокрали его как могли), и снова ввергла его в долгую нужду. Даже через четыре года после поездки он пишет: «Я истратил на поездку и на работу столько денег и времени, сколько не получу назад и в десять лет». Отправился в дальнее путешествие Чехов с «корреспондентским билетом» «Нового времени», но за свой счет. Издатель Суворин предоставил солидный кредит, а писатель обещал посылать путевые очерки в счет долга. Расходы же предстояли немалые. Один только билет на пароход Добровольного флота стоил около 500 рублей, а, например, наем дома на Садовой-Кудринской, где жила вся семья, – 650 рублей в год. И все эти расходы легли на плечи Антона Павловича. Кстати, семья сразу съехала из этого дома и к возвращению Антона Павловича сняла куда более скромный флигелек на Малой Дмитровке.

После заграничной поездки в компании Суворина весной 1891 года Антон Павлович едет с семьей на дачу. Это Михаил постарался и разыскал пристанище для всей семьи в Алексине где-то около станции у железнодорожного моста. Туда и переехали Чеховы. Как всегда, старые и молодые – все жили вместе. Было тесновато, и казалось временами, что уж очень одиноко. Лес, соловьи, недалеко Ока. Алексин – небольшой городок Тульской губернии, на Оке, в сторону Калуги, в чудесной пересеченной местности, – жило там тогда всего семьсот душ.

Продолжалось это, однако же, недолго: к Чеховым направлялась из Москвы подруга Марии Лика Мизинова. Ехала она вместе с Левитаном. А на пароходе из Серпухова познакомилась красавица Лика с молодым человеком – помещиком Былим-Колосовским. Рассказала ему, что едут на дачу к Чеховым, а дачу эту у железнодорожного моста он хорошо знал, все понял и правильно оценил положение: теснота для большой семьи будет страшная. И гостеприимный помещик распорядился по-своему: на следующий же день к даче подкатили две тройки, Былим-Колосовский приглашал к себе совершенно незнакомых ему людей.

Поехали, посмотрели, оказалось, что в часе езды у Колосовского великолепное имение Богимово со старинным барским домом, где останавливалась некогда Екатерина II проездом в Крым. Все комнаты огромных размеров. Были они так велики, что эхо повторяло сказанное в них. Гостиная с колоннами, зал с хорами, дивные липовые аллеи, речка, мельница, пруд. Антон Павлович тотчас снял верхний этаж этого дома и 17 мая уже из Богимова написал Лике Мизиновой, уехавшей в Москву, восторженное благодарственное письмо. Антон занимал в Богимове бывшую гостиную – громадную комнату с колоннами и с таким невероятных размеров диваном, что на нем можно было усадить рядком дюжину человек. На этом диване он спал. Каждое утро Антон Павлович поднимался чуть свет, часа в четыре утра, и, напившись кофе, усаживался за работу. Писал он не на письменном столе, а на подоконнике, то и дело поглядывая на парк и на подымавшийся за ним горизонт. Писал он свою повесть «Дуэль» и приводил в порядок сахалинские материалы, что действительно представляло собой каторжную работу. Занимался он, не отрываясь ни на минуту, до одиннадцати часов утра, после чего ходил в лес за грибами, ловил рыбу или расставлял верши.

В час дня все обедали, затем краткий отдых и часа в три дня Антон Павлович снова принимался за работу и не отрывался от нее до самого вечера. Вечером же начинались дебаты с зоологом В. А. Вагнером, живущем на нижнем этаже того же дома. Говорили о модном тогда вырождении, о праве сильного, об отборе и так далее. Эти дискуссии легли потом в основу философии фон Корена в «Дуэли». Интересно, что, побывав на Сахалине, Антон Павлович во время таких разговоров всегда держался того мнения, что сила духа в человеке всегда может победить в нем недостатки, полученные в наследственность. Считал, что возможно перевоспитание даже закоренелого преступника. Видимо, наблюдал это воочию на острове Сахалин. Вагнер же утверждал: раз имеется налицо вырождение, то кончено, возврата обратно нет, ибо природа не шутит.

Здесь, в Богимове, Антона Павловича посетил Суворин, приезжала из Сум Наталья Линтварева, но главной чеховской гостье – «прекрасной Лике» – так и не удалось к ним приехать. Это всех Чеховых очень огорчало. Ее здесь любили. Настроение было отличное, Чехов написал в Богимове очень много – несколько рассказов, написанных по сахалинским впечатлениям, и, главное, повесть «Дуэль». Отправляя рассказ «Бабы» Суворину, писатель пошутил: «Скучно писать из мужицкой жизни. Надо будет за генералов приняться».

«Дуэль» – это, конечно, не повесть о генералах, но произведение светлое. После Сахалина, после зрелищ бедствий человеческих описал он совсем другое – море, солнце, Кавказ, где есть, как и везде, люди слабые и порочные, быть может, на границе гибели моральной, но есть и доброта, улыбка. Чехов быстро, помногу писал «Дуэль». Но к концу он устал, ему стало казаться и длинно, и утомительно, и «напутал». Многое он переделывал, всю вещь переписал. Как всегда, в письмах отзывался о своей замечательной повести пренебрежительно.