Антон Чехов - Полина Ребенина

Мичман Глинка и А. П. Чехов с мангустами на руках

Эти зверюшки доставили семейству Чеховых много хлопот. Мангуст «совал свою острую мордочку положительно повсюду, в каждую щелочку, в каждое отверстие. Ничего не ускользало от его внимания. Он выскребывал грязь из узеньких щелочек в паркете, отдирал обои и смотрел, нет ли там клопов, прыгал на колени и совал нос в стаканы с чаем, перелистывал книги и залезал лапкой в чернильницу. Раза два или три он поднимался на задние лапки и заглядывал в горящую лампу сверху… К сожалению, сожительство с ним в тесной квартире, да еще зимой, и в особенности с пальмовой кошкой, на которую он ожесточенно нападал, оказалось очень неудобным. В своих экскурсиях за мухами, пауками и вообще из-за необыкновенного любопытства мангус так много портил вещей, так много рвал одежды, обоев и обуви, а главное – ставил Антона Павловича в такое подчас неловкое положение перед посещавшими его знакомыми, что все мы с нетерпением ожидали лета, когда можно будет выехать на дачу и предоставить мангусу свободу на лоне природы. Когда к нам приходил кто-нибудь из гостей и оставлял в прихожей на окошке шляпу или перчатки, можно было смело ожидать, что мангус найдет способ туда проникнуть, вывернуть наизнанку перчатки и разорвать их и сделать кое-что неприличное в цилиндр…».

И вот два замечательных требования, которые Чехов тотчас же после своей сахалинской поездки поставил перед собой с особенной силой: «Работать надо, а все остальное к черту. Главное – надо быть справедливым, а остальное все приложится». Но знакомым и родным он о своих странствиях говорил в обычном ироническом тоне. «Да, Сашичка, – писал он старшему брату. – Объездил я весь свет, и если хочешь знать, что я видел, то прочти басню Крылова „Любопытный“. Какие бабочки, букашки, мушки, таракашки!» Хотя вернулся он сильно кашляющим, с перебоями сердца.

Ну а брат Александр, неугомонный остряк, тотчас же по его возвращении приветствовал его такими словами: «Кругосветный брат, дошли до меня слухи, что ты, шляясь по свету, растерял и последний умишко и возвратился глупее, чем уехал». Внутренне же поездка произвела на него действие огромное. И лишь Суворину он об этом пишет откровенно: «Как Вы были не правы, когда советовали мне не ехать на Сахалин! У меня… чертова пропасть планов… какой кислятиной был бы я теперь, если бы сидел дома. До поездки „Крейцерова соната“ была для меня событием, а теперь она для меня смешна и кажется бестолковой. Не то я возмужал от поездки, не то сошел с ума, черт меня знает».

С ума он не сходил и всего менее был к этому расположен, но «возмужал» – верно сказано. Обыденность же стала казаться еще обыденней. «После сахалинских трудов и тропиков моя московская жизнь кажется мне теперь до такой степени мещанской и скучной, что я готов кусаться».

После грандиозного путешествия жизнь в Москве показалась Антону Павловичу скучной, и он уже через несколько дней уехал в Петербург повидаться с Сувориным. Тот с сыном собирались в марте 1891 года за границу, и Суворин пригласил Чехова поехать вместе в Италию и Францию. До того Чехов об Европе, об Италии и Франции понятия не имел и рос в семье, для которой земля, в сущности, ограничивалась родными местами – Таганрогом с окрестностями. Тем удивительнее видеть, как остро он воспринимал все в путешествии – возможно, и противоположность с Сибирью, Сахалином и азиатскими странами тоже роль сыграла.

Они посетили Вену, Венецию, Рим, Неаполь, Монте-Карло, Париж. Письма его из Вены восторженны. Вот, например, о Вене: «Церкви громадные, но они не давят своей громадою, а ласкают глаза, потому что кажется, что они сотканы из кружев», «Все великолепно, и я только вчера и сегодня как следует понял, что архитектура в самом деле искусство». Но возбужденность у него такая, что остановиться он уже не может. И женщины красивы, и лошади превосходны, и кучера фиакров франты и «одних галстухов в окнах миллиарды», и вежливость, предупредительность… «Да вообще все чертовски изящно».

Венеция его тоже восхитила. Остановились они с Сувориным «в лучшем отеле, как дожи». В Венеции же оказались в это время супруги Мережковские, Дмитрий Сергеич и Зинаида Николаевна. «Мережковский, которого я встретил здесь, с ума сошел от восторга». Но сам Чехов от него не отставал. «Замечательнее Венеции я в своей жизни городов не видел», «Здесь собор Св. Марка – нечто такое, что описать нельзя, дворец дожей и такие здания, по которым я чувствую подобно тому, как по нотам поют, чувствую изумительную красоту и наслаждаюсь».

«Здесь в мире красоты, богатства и свободы нетрудно сойти с ума. Хочется здесь навеки остаться, а когда стоишь в церкви и слушаешь орган, то хочется принять католичество». Флоренция тоже понравилась, несмотря на дождливую погоду. Позже, уже в России, Чехов пишет Суворину все же, несмотря на дождь, тоже понравилась: «Я тоже скучаю по Венеции и Флоренции…»

Рим Чехову уже не так понравился, слишком утомил хождением с утра до вечера. Писал: «…горят подошвы», «Рим похож в общем на Харьков». Но в общем об Италии впечатление хорошее: «Очаровательная страна. Если бы я был одиноким художником и имел деньги, то жил бы здесь зимою. Ведь Италия, не говоря уже о природе ее и тепле, единственная страна, где убеждаешься, что искусство есть в самом деле царь всего, а такое убеждение дает бодрость».

Франция отозвалась в нем бледнее. Он и раньше, еще не увидев Францию, отзывался о ней критически. «Когда я во вторник после обеда читаю сей журнал, то он напоминает мне Францию: цветущая, богато одаренная, но несомненно вымирающая нация». Но и тут впечатлений много… Странно, но во Франции Чехов довольно часто вспоминает о России, о том русском, что там видел. В Ниццу попал на шестой неделе Великого поста, в Вербное воскресенье отправился в русскую церковь. Вместо верб видел пальмовые ветви, удивился, что в хоре вместо мальчиков поют дамы, но нашел, что поют хорошо. В этом деле он разбирался еще со времен Таганрога и отцовского хора с кузнецами. «Великолепно пели „Херувимскую“ № 7 Бортнянского и простое „Отче наш“».

В Монте-Карло попробовал играть в рулетку. В Париж попал всего на несколько дней и, конечно, узнать его не успел. Но все-таки посетил опять русскую церковь – это был храм на rue Daru, где отпевали Тургенева. Чехова удивило здесь, что пели французы. «Церковь в Париже