Директор подземелья. Ловушки, долги и драконы - Яр Воронцов

начали зачищать доступные переходы в тот же час. Всё, что оставалось от разбитой нежити, вытаскивали, дробили, жгли, заваливали солью, если она была под рукой, и запирали в нижних камерах, если не было возможности уничтожить сразу. Это дало нам занятие, но не дало облегчения. Голос не исчез. Он просто перестал говорить там, где его ждали, и начал звучать там, где люди надеялись остаться наедине с собой.

К вечеру стало ясно, что хуже всего он действует не на всех одинаково.

Одни слышали лишь отдельные фразы. Другие — своё имя. Третьи — обещания.

Поначалу мы не понимали, что именно происходит. Думали, будто голос просто ищет уязвимых, пугает, давит, проверяет границы. Но потом я увидел Бранна.

Он стоял в пустой мастерской, замерев над недокованным креплением для новой внутренней двери, и смотрел в одну точку так неподвижно, что у меня внутри сразу поднялась тревога. Я знал Бранна достаточно хорошо, чтобы отличать сосредоточенность кузнеца от того оцепенения, которое приходит, когда человек слышит нечто слишком важное для себя.

— Бранн, — позвал я.

Он вздрогнул так, будто вынырнул из очень глубокой воды, и медленно повернулся ко мне. Лицо у него было тяжёлое, мрачное, но не испуганное.

— Что он тебе сказал? — спросил я без предисловий.

На мгновение в его глазах мелькнуло что-то похожее на стыд, и это испугало меня куда сильнее, чем если бы он просто выругался.

— Ничего, с чем я сам не мог бы справиться, — грубо ответил он.

— Это не ответ.

— А другого у меня пока нет.

Я сделал шаг ближе.

— Бранн.

Он стиснул челюсти.

— Он сказал, что может вернуть моему народу то, чего его лишили, — произнёс он наконец, и голос его зазвучал так низко, что почти перешёл в рык. — Не золото. Не землю. Не подачки от людей, которые вечно считают нас то рабочей скотиной, то удобным пугалом. Он говорил об уважении. О том, что кузни дварфов снова будут стоить больше дворцовых печатей. О памяти, которая не даёт вымереть имени народа, даже если города его разрушены.

Он отвернулся, ударил кулаком по столу и хрипло добавил:

— Сволочь. Даже говорит так, будто знает, куда класть слово, чтобы оно резало.

Я молча смотрел на него.

И впервые по-настоящему понял, каким именно оружием пользуется этот голос.

Не страхом.

Надеждой.

Той самой надеждой, которую человек годами прячет от себя, потому что она слишком велика, слишком глупа или слишком болезненна, чтобы позволить себе в неё верить всерьёз.

— И что ты ему ответил? — спросил я.

Бранн медленно поднял голову.

— Ничего. Потому что, если я начну с ним разговаривать, мне может понравиться собственный голос в ответ.

Я кивнул.

Это был хороший ответ.

Не утешительный. Но хороший.

Лиру я нашёл позднее в лаборатории. Она сидела за столом, сцепив пальцы так крепко, что побелели костяшки, и смотрела на разложенные формулы, будто они только что предали её лично.

— Тебе он тоже что-то предложил, — сказал я.

Это был не вопрос.

Она не подняла глаз.

— Да.

— Что именно?

Лира долго молчала, и я уже подумал, что ответа не будет. Но затем она произнесла почти шёпотом:

— Идеальную формулу.

Мне показалось, будто воздух в комнате стал холоднее.

— Какую?

Она горько усмехнулась.

— Вот в этом-то и мерзость. Он не назвал её. Не описал. Просто… показал ощущение. Как будто где-то совсем рядом существует завершённое знание. Формула, в которой всё сходится. Без погрешностей. Без побочных эффектов. Без распада. Без платы за силу. Чистая структура, доведённая до совершенства.

Она наконец подняла на меня глаза, и в них было столько злости на саму себя, что я невольно отвёл взгляд.

— Он даже не обещал власть, Герхард. Только завершённость. Представляешь? Зная, что для меня это хуже любой власти.

— А ты?

— А я чуть не ответила.

Эти слова прозвучали страшнее признания.

Лира встала слишком резко, опрокинув стул.

— Вот что хуже всего, понимаешь? Не то, что он лжёт. Не то, что он зовёт. А то, что на одно мгновение тебе хочется проверить, может ли такая ложь быть правдой.

Я молчал.

Потому что сказать тут было почти нечего.

Кранка я застал в его норе. Не на золоте — рядом с ним. Он сидел на камне, вытянув шею, и впервые за всё время казался не самодовольным, не надменным, а каким-то странно неподвижным. Он даже не фыркнул, когда я вошёл.

— Ну? — спросил я.

Он медленно повернул ко мне голову.

— Он предложил мне тело.

Я замер.

— Что?

— Настоящее драконье тело, — сказал Кранк, и голос его стал таким тихим, каким я никогда прежде у него не слышал. — Не это переходное недоразумение, не «дракончика», не молодую, неудобную форму, которая ещё не соответствует внутреннему величию. А полную силу. Настоящий размер. Настоящий огонь. Настоящие крылья. Вес, от которого камень трескается под лапой. Голос, от которого дрожит не комната, а башни.

Он опустил голову.

— Он знал, куда ударить. Это даже немного оскорбительно своей точностью.

— И ты хочешь сказать, что не соблазнился?

Кранк посмотрел на меня с неожиданной серьёзностью.

— Я не сказал, что не соблазнился. Я сказал, что узнал ловушку. Это разные вещи.

Я выдохнул.

— И почему ты отказался?

Он расправил маленькие крылья и снова сложил их, уже привычным, высокомерным жестом.

— Потому что тело, подаренное мертвецом, редко оказывается тем, в котором удобно жить. И ещё потому, что если я когда-нибудь стану великим драконом, то предпочту вырасти в это сам, а не оказаться чьим-то удачным побочным эффектом.

На мгновение я даже почувствовал к нему что-то вроде уважения.

— Не вздумай об этом никому рассказывать, — сказал Кранк. — Мне нельзя терять образ.

— Я подумаю.

— Даже не думай.

Йоргена я нашёл там же, где и ожидал: у внутреннего спуска, в тени каменного свода, неподвижного, как статуя стража над собственной могилой.

Он не обернулся, когда я подошёл.

— Он уже говорил с тобой? — спросил я.

— Да.

— И что предложил?

Йорген долго молчал. Потом его пальцы чуть дрогнули на рукояти меча.

— Жизнь.

Это слово повисло между нами тяжелее, чем всё остальное.

— Как? — тихо спросил я.

— Он сказал, что может вернуть мне плоть. Дыхание. Тепло крови. Вес собственных шагов. Усталость.