Директор подземелья. Ловушки, долги и драконы - Яр Воронцов

— Если вы настаиваете на эмоциональной формулировке — да.

— А если я просто закрою перед вами все внутренние проходы?

— Тогда, — ответил он без малейшего раздражения, — вы будете признаны стороной, препятствующей исполнению королевского распоряжения. После этого объект могут изъять под внешнее управление уже не временно, а полностью.

Я почувствовал, как у меня внутри всё холодеет.

Не от страха. От бессилия.

Это был тот редкий и особенно мерзкий случай, когда противник бил не по стенам и не по людям, а по самой структуре выбора. Любое прямое сопротивление делало меня виноватым. Любая попытка отстоять своё — удобным поводом лишить меня вообще всего.

Мара шагнула ко мне ближе и сказала сквозь зубы:

— Только прикажи.

— Нет, — ответил я так же тихо.

— Герхард.

— Нет.

— Они лезут к нашей двери.

— Я вижу.

— И ты их пустишь?

Я повернулся к ней.

Мне не хотелось, чтобы мой голос звучал так устало. Но, видимо, усталость всё-таки была сильнее гнева.

— Если я не пущу их сейчас, завтра сюда придут уже не восемь человек компании, а двадцать гвардейцев короны с описью имущества и правом выставить нас всех на улицу. И тогда мы не просто потеряем нижний уровень, Мара. Мы потеряем всё сразу.

Она долго смотрела на меня, и в её глазах я видел ту же злость, что была во мне, только выраженную честнее.

— Ненавижу, когда ты прав именно в таких вещах, — прошептала она.

— Я тоже.

Седрик, разумеется, дал нам достаточно времени на эту паузу, но не слишком много. Он был человеком, который прекрасно чувствует, когда противник уже понял неизбежность, и не тратит силы на лишний нажим.

— Мы начнём немедленно, — сказал он.

— Я хочу знать состав вашей группы поимённо, — сказал я.

— Разумно.

— Я хочу копию маршрута и отчёт о каждой вскрытой секции.

— После завершения первичного обследования.

— Немедленно.

Он чуть улыбнулся.

— Вы всё ещё не привыкли к новому положению дел.

— А вы всё ещё ходите по грани, за которой вас можно считать не представителем компании, а просто очень воспитанным мародёром.

— Возможно. Но, как видите, закон пока на моей стороне.

Это было самое неприятное из всего сказанного.

Потому что он не хвастался.

Он констатировал.

Глава 24

Экспедиция двинулась вниз через час.

Я не имел права сопровождать их лично, но, к счастью, приказ не распространялся на всех моих людей. Мельх настоял, чтобы в составе шёл как минимум один представитель объекта, знакомый с верхними переходами и системами допуска, а также человек, способный подтвердить состояние уже известных запоров и ловушек. После долгого и крайне неприятного спора удалось добиться, чтобы туда пошли Бранн и Лира. Мара рвалась тоже, но её Седрик отрезал первым: «Избыточная эмоциональная вовлечённость». Я почти пожалел, что не могу официально вписать это ему в лицо кулаком.

Йорген хотел спуститься.

Очень хотел.

Это я понял даже раньше, чем он заговорил.

— Командир, — сказал он тихо, когда остальные собирались, — позволь мне идти.

— Нет.

— Я нужен там.

— Именно поэтому нет.

Он замолчал, но в этом молчании было столько напряжения, что мне пришлось отвернуться. Я знал: если Йорген увидит древнюю дверь, печати, старый гарнизонный контур или хоть что-то, связанное с его прошлой службой, память может снова ударить по нему. А сейчас мне было нужно, чтобы хотя бы один человек здесь наверху сохранял голову холодной — даже если головы у него в обычном смысле уже не было.

Кранк тоже настаивал, что как совладелец и «магически привязанный страж» обязан присутствовать при вскрытии значимого древнего узла.

Мельх отказал и ему.

Поразительно, но это был единственный момент за весь день, когда я испытал к инспектору что-то вроде человеческой симпатии.

Когда группа ушла вниз, подземелье словно изменило дыхание.

Верхние уровни работали в урезанном режиме, новички были выведены раньше времени, внутренние посты удвоены, сигналы согласованы, двери перепроверены. И всё же главным ощущением оставалось не движение, а ожидание. Мы знали, что там, внизу, чужие люди идут по нашим камням к той самой глубине, куда мы сами не успели войти первыми. Они несли с собой официальную власть, магов, разрешение короны и уверенность, что любое их действие уже заранее оправдано необходимостью.

Я не находил себе места.

Прошёлся по верхнему коридору. Вернулся. Спустился к первому рубежу, дальше которого мне запрещали идти уже не чужие люди, а собственная осторожность. Выслушал доклад Фиски о верхних маршрутах и ничего не запомнил. Выругался на Кранка, который пытался утешить меня замечанием, что у всех великих крепостей рано или поздно появляются юридические паразиты.

— Это не утешает, — сказал я.

— А я и не хотел утешать. Я хотел обозначить стиль эпохи.

— Иногда мне кажется, что ты специально родился, чтобы делать плохие моменты ещё неприятнее.

— Родился? — обиделся Кранк. — Я вылупился, и это совершенно иная культурная траектория.

— Уйди.

— С достоинством или демонстративно?

— Скрытно.

— Это не мой жанр.

Он всё же ушёл.

К вечеру вернулся первый гонец.

Не из глубины — от первого промежуточного поста. С сообщением от Лиры, написанным наспех и очень ровным, что само по себе было дурным знаком.

Старые проходы подтверждены. Печати частично активны. Маги компании работают грубо, но не без знаний. Бранн зол. Седрик спокоен, а это раздражает. Дошли до внешнего запора у древней двери. Готовят вскрытие.

Я перечитал записку трижды.

Потом медленно поднял глаза на Мельха.

Он стоял в той же комнате, потому что, хоть и не спускался сам, оставался официальным свидетелем происходящего наверху.

— Вы понимаете, что они сейчас сделают? — спросил я.

— Да.

— И всё равно не остановите их?

Мельх помолчал.

— Если документы верны и печати ещё действуют, корона сочтёт, что обследование необходимо. Особенно после всех исчезновений.

— А если именно вскрытие и было тем, к чему нас всё это время подводили?

На этот раз он ответил не сразу. И именно это молчание сказало мне больше, чем любые слова.

— Тогда, — произнёс он наконец, — мы слишком поздно начали понимать масштаб.

Я смотрел на него и почти ненавидел за честность.

Потому что он был прав.

И потому что от его правоты мне не становилось легче.