Шпора на сердце - Лисавета Челищева

моего детства. Розовая дымка рассвета, она рядом — молодая, с длинными рыжими волосами, улыбается. Я чувствую себя маленькой, но в то же время взрослой, как будто мы обе застряли где-то между временами.

— Мам… Я боюсь, что однажды я не остановлюсь, — говорю я, глядя на свои руки, которые сжимают ржавые цепи качелей. — Что я просто перестану быть собой. Потеряю разум. И даже не пойму в какой момент.

Она наклоняет голову, смотрит на меня с той же улыбкой, которую я помню из детства.

— Ты не потеряешь себя. Ты станешь собой, Саш. Безумие — это часть тебя. А ты так сильно хочешь её подавить. Ты лишь вредишь себе этим. Отпусти.

Я мотаю головой, чувствуя, как внутри поднимается злость.

— Нет. Ты не знаешь, о чём говоришь. Ты однажды всё отпустила. И где ты сейчас, мам?

Она не перестаёт улыбаться. Просто протягивает руку и касается моей щеки.

— Где я? Я в твоей голове и сердце. И это самое главное.

Я просыпаюсь. Тело тяжёлое, голова гудит, будто я напилась вчера или меня ударили по затылку.

Поворачиваю голову и вижу, что между мной и Олегом лежит Римма.

Я отшатываюсь в шоке, чуть не падаю с кровати, цепляюсь за край матраса.

— Какого чёрта ты здесь делаешь?! — кричу я, голос срывается.

Она ухмыляется. Медленно, не торопясь, смотрит на меня сонным взглядом, а потом переводит взгляд на спящего Олега.

— Олег мне написал сам. Сказал, что ты жестко не доработала. — Римма тихо смеётся. — Вот я и пришла доделывать твою работу. Олегу всегда нравилось моё тело. Особенно грудь.

Она тянется к Олегу, целует его в шею. Её пальцы скользят по его груди, потом она залезает на него, устраиваясь сверху, и начинает медленно двигать бёдрами. Я смотрю на это и чувствую, что в висках начинает стучать. Как она смеет?… Она смеет лезть к нему, пока я здесь? Пока мы спим? Это не просто наглость. Это просто дикость!

Тогда не хватило духу прибить её. Сейчас точно хватит.

Я подскакиваю с кровати, ноги сами несут меня из спальни. Римма даже не оборачивается, она спускает с Олега одеяло, наклоняется и целует его в оголенный живот.

Бегу на кухню, там на столе лежит нож. Хватаю его, возвращаюсь в спальню. Римма уже сидит на Олеге в одних трусиках, смотрит на меня с той же ухмылкой.

— У тебя не хватит духу. Не смеши.

Я сжимаю рукоятку ножа покрепче, уверенно направляясь к ней.

— Посмотрим, у кого не хватит духу.

Римма звонко смеется. Я замахиваюсь над ней ножом. Но мне почему-то становится невыносимо больно в районе ладони. Чья-то кровь капает на кровать, окропляя простынь.

Кровь. О боже... Мои пальцы задрожали. Смех Риммы оборвался в оглушительной тишине.

Я резко прихожу в себя, нависая над спящим Олегом. Держу кухонный нож в одной руке, а другой останавливаю себя за лезвие. Кровь обильно капает с моей ладони.

Я смотрю на красные капли огромными глазами, и прихожу в полнейший ужас. Кидаю нож на ковёр, он с глухим стуком отлетает под тумбочку. Смотрю на глубокий порез на руке, потом на мирно спящего Олега. Он даже не пошевелился во сне. Не почувствовал, что был на волоске от смерти.

Мне приснился кошмар. Я не различила его и реальность, ходила во сне и чуть не навредила ему. Чуть… чуть не зарезала его.

Нет, нет, нет… Я не хотела. Я не хотела. Что я делаю?… Господи, что я делаю?! Я же могла его убить!!!

Я кидаюсь прочь из спальни, врезаюсь плечом в косяк, но даже не чувствую боли. Я должна уйти. Я не могу быть здесь. Находится мне рядом с ним опасно!

Я могла его убить. Я могла его убить! И даже не поняла бы сначала, что сделала это. Это я. Это моя мать во мне. Я не просто больная безумием. Я опасная.

Быстро одеваюсь. Руки дрожат, пуговицы на джинсах не застёгиваются, я срываю с себя футболку и натягиваю толстовку, хватаю ключи от машины и выбегаю из дома. Забираюсь в машину, завожу двигатель и кричу. Кричу от страха, от того, что я чуть не сделала. Мне больно представлять, что могло бы случиться, если бы я не пришла в себя вовремя.

Выезжаю со двора и мчусь по ночному городу.

Я не могу быть с ним. Я опасна. Я — как она. Я убью его, если останусь. Я полностью стала ею. Я причиняю боль своим близким. Теперь я понимаю, что мама не понимала, что делает. Безумие — это вирус. От него не существует вакцины.

Дворники на стеклах заледенели, а снег залепил уже почти весь обзор. Резко останавливаюсь на обочине.

Молча смотрю на заснеженное стекло. Кричать больше нет сил. Плакать тоже.

Тянусь к телефону. Открываю заметки и зависаю над экраном. Пишу лишь пару строк. Пальцы не попадают по нужным клавишам, автозамена исправляет каждое слово.

«Прости меня. Я не такая сильная, какой ты меня видишь. Это мой выбор. Я люблю тебя. Прощай».

Оставляю телефон на сиденье. Бросаю машину у тротуара, даже не глушу двигатель. Просто выхожу и закрываю дверь.

Бездумно бреду по улице. Ноги сами несут меня. Останавливаюсь у моста. Мост Ломоносова. Мрачный, серый, с чугунными цепями. Мне он нравился с детства. Колючий ветер бьёт в лицо, вокруг тишина.

Стою и смотрю на мёртвую гладь под ногами. Чернота внизу выглядит такой спокойной, в отличие от того, что у меня внутри. Она больше не пугает — она кажется единственным логичным финалом. Тьма не просто ждала меня; она терпеливо дожидалась, пока я окончательно сломаюсь.

Пора вернуться туда, откуда всё началось. В абсолютную пустоту и могильный холод.

Перелезаю через перила. Руки скользят по холодному, склизкому металлу. В голове — ни одной мысли, ни единой секунды на сомнения. Просто заношу ногу. Шаг. И пустота.

И в самый момент полёта, когда земля уходит из-под ног, а ветер бьёт в лицо, меня прошибает чистый, первобытный ужас. Господи. Я не хочу умирать. Я не хочу!

Но уже поздно. Земля закончилась.

Удар. Тело пронзает дикая, ледяная боль. Я не успеваю даже сделать вдох — этот холод мгновенно, с размаху вышибает из лёгких последний воздух. Вода смыкается надо мной. Тёмная, тяжёлая, монолитная.

Всё инстинктивно сжимается внутри. Я пытаюсь грести, пытаюсь рвануть вверх, к скользящему по поверхности свету фар, но руки и