Таксист из Forbes 10 - Ник Тарасов

не скажут. Лера пила молоко маленькими глотками и смотрела на меня поверх кружки. Салатовое при ней держалось, серое под ним никуда не делось, но железа во рту больше не было.

Бабушка сидела довольная, потому что в доме сидели двое и ели. Тёплое золото с оранжевым, как свет над крыльцом, а во рту у меня была карамель с дымком, и сковородка тут была ни при чём: ей нравилось, что мне нравится. И под этим золотом, на самом дне, ещё сидели три или четыре редкие синие иглы с горькой лекарственной ноткой, и уходили они у меня на глазах, как воздух из тормозной системы: штуцер открыли, педаль качнули, и пошло. Ночь она просидела с Лерой на кухне, и что там ей рассказали, я мог только гадать, а иглы теперь выходили последние.

— Бери-бери, — сказала бабушка, когда я потянулся за следующим блином. — И ты, Лера, кушай, ночью ты у меня только клевала, а ты болела, я знаю.

— Я выздоровела.

— Выздоровела, а щёки ещё не вернулись. Ешь.

Про Толяна я вспомнил на седьмом блине и вышел в сени звонить.

— Толь, я к восьми не успею. Мне к одиннадцати в Москву, а я сейчас в Дубках.

— Крылов с шести, я тут, миксер диспетчер подтвердил на восемь, — сказал Толян, и за ним что-то гремело. — Справимся. Палыч уже ходит, контролирует.

— Ну и хорошо.

Я вернулся к столу и сказал, что к одиннадцати мне к Ройтману.

— К Аркадьевичу? — Бабушка сразу поднялась из-за стола. — Тогда варенье возьмёшь.

— Я Маше написала, что сегодня работаю из дома, и не написала, из какого. — сказала Лера.

— Ну значит собираемся и едем, тебя по пути закину.

В сенях стукнула дверь, по полу простучали когти, и в кухню вошёл Барон. Мокрый по брюхо, с репьём на ухе, он обошёл стол, лёг у Лериного стула и положил голову ей на ногу. Бабушкино золото и Лерино салатовое погасли разом. Осталась кухня с клеёнкой в васильках и кот на третьем стуле.

Я это перенёс легко. Главное я уже видел.

Об этом я думал, доедая блин, и мысль шла не туда, куда мне хотелось. В прошлой жизни ко мне прилетали бизнес-классом туда, где я в тот месяц сидел, в Дубай, в Куршевель, и каждый такой прилёт стоил кому-то денег и был кому-то нужен. Женщина, у которой склады в двух странах, ночью вызвала машину с шашечками, ехала два часа, полночи просидела на кухне с моей бабушкой, а потом легла рядом в кофте и заплакала мне в плечо, и ей от меня не нужно было ничего, кроме того, чтобы я был.

* * *

Провожать нас бабушка вышла с двумя банками.

Одна была вишнёвая, с прошлого года, под пергаментом и ниткой, и её она вручила мне обеими руками, как отдают вещь под расписку.

— Аркадьевичу. Он у меня в пятницу чай пил без варенья, новое я ещё не варила, а эту только вчера в подполе за огурцами нашла. Стыдно было: адвокат, а чай только с пирожками и то, нотариус больше ела, а он пустой чай пил. Отдай в руки, не в контору.

— Отдам, бабуль. Обязательно.

Вторую, малиновую, она поставила Лере в ладони и накрыла сверху своей рукой.

— А это тебе, чтоб больше не болела. Максимка говорил, ты лежала. Малина с моего куста, почти без сахара, чтоб от жара.

— Спасибо, Зинаида Павловна.

— Бабушка, — поправила она. — Ты мне кто, чтобы «Зинаида Павловна»? Нотариус мне Зинаида Павловна.

Лера улыбнулась, а бабушка кивнула ей.

Маркиз сидел на верхней ступеньке крыльца и провожал нас глазами.

У калитки бабушка поцеловала Леру в щёку, потом меня, и спросила мне в ухо, чтобы Лера не слышала:

— Аркадьевич не говорил, Максимкина контора ответила?

— Пока нет, бабуль. Тянут.

— Пусть тянут. Видишь, сама приехала. Я же говорила: отпускают тех, кого ждут.

Правду я ей сказал, только не всю, и, пока целовал её в платок, недосказанное кололо, как колет в кармане забытый саморез.

Замок щёлкнул за нами.

* * *

Дорога от Дубков до трассы идёт полями, и в августе там по обе стороны стоит уже жёлтая пшеница, и над ней с утра висит пыль. Барон устроился сзади, головой к Лериному подголовнику, и я его слышал по дыханию. Никакого цвета в машине не было. Я вёл машину и смотрел на дорогу, Лера сидела с банкой на коленях и смотрела на меня сбоку, я это чувствовал. Начать я решил сам.

— Письма из Непала писал я, — сказал я.

Она повернулась ко мне всем корпусом. Банка звякнула о пряжку ремня.

— Те, которые весной? Которые холдинг назвал фальшивкой?

— Те. Почерк расписывал несколько недель, головой помню, руками нарабатывал. Листы потом сжигал в камине, чтобы черновиков не осталось нигде. Бумагу заказал на маркетплейсе, непальская, называется локта, с волокнами. Подписывал «М. П. В.», как короткие записки для своих. Отправлял через человека, который летает в Дели, а из Дели дальше, в Катманду, на почту, чтобы штемпель был настоящий. Он мне присылал фото почты в день отправки. Вон, возьми мой телефон, в галерее, жёлтая стена.

Она взяла телефон с подставки, открыла. Я видел, как она листает, потом листать перестала.

— Окно с решёткой, — сказала она.

— Оно. Весной ушли три письма. Одно в швейцарский банк, там комплаенс прочитал и заморозил операцию холдинга. Два людям, которые меня знали и должны были засомневаться. Летом четвёртое, с просьбой перечислить взнос в детский фонд, и холдинг заплатил. Назвал письма грубой фальшивкой но заплатил. Экспертиза написала: вероятно, выполнены самим Викторовым, и суд отказался признавать меня умершим в ускоренном порядке. Эксперт с печатью подтвердил, что я это я. Единственная бумага за всё время, где это написано.

Я сказал это как шутку, а вышло как есть, и она не улыбнулась.

— Зачем?

— Чтобы Артур не распорядился моей прошлой жизнью, пока я строю эту. После признания умершим всё, что было моим, пойдёт по бумагам дальше, и распоряжаться этим будет он. Пока приходят письма, суд ждёт, а он ждёт вместе с судом. Я выигрывал время и до субботы думал, что играю один.

Она положила телефон обратно на подставку и жёлтая стена осталась гореть, пока экран не погас сам.

— Ты по вечерам