Вампиры. Происхождение и воскрешение. От фольклора до графа Дракулы - Кристофер Фрейлинг

время когда он его писал, его любимым чтивом были готические хоррор-рассказы (совершенно немодный жанр среди русских литераторов) и санкт-петербургские журналы с сарказмом отзывались о его дилетантском интересе к подобным вещам, обвиняя в этом «чрезмерное пристрастие к опиуму»; но другие рецензенты увидели позже огромный потенциал в фольклорных повестях Толстого и писали о том, что они представляли собой «удивительно сложный, фантастический рисунок на холсте обыденной реальности». По сути, это был вклад Толстого в жанр: под влиянием «Гузлы» Проспера Мериме, которая выдавалась за подлинное собрание иллирийских песен, а также при серьезном интересе к балладам и народным сказкам, сохранившимся в России, Толстому удалось объединить сексуальную сторону вампиризма (представленную в истории превращения Зденки) с фольклором крестьян, у которых были более банальные заботы.

«Семья вурдалака» (часть цикла прозаических произведений, написанных Толстым в конце 1830-х – начале 1840-х годов) не публиковалась в России до 1884 г. (во многом по причине того, что большинство санкт-петербургских журналов так пренебрежительно отзывались о его более ранних сочинениях в этом жанре). Как защитник таких писателей, как Тургенев и Чернышевский, которые подверглись нападкам со стороны тайной полиции, Толстой был хорошо известен в придворных кругах своими бескомпромиссными взглядами на роль художника в обществе («Я не служить рожден, а петь!»), и царю Александру II позже пришлось пожаловаться на его поведение: «Литераторы, ни на кого из вас нельзя положиться». В этом рассказе присутствуют намеки на политические взгляды Толстого (хотя в итоге он прошел цензуру без каких-либо проблем); в частности, связь фольклора и национализма (в противовес «европеизации сверхдержав») на фоне Европы после Венского конгресса показывает, что он был против «вестернизирующей» партии в России. В конце концов, разочаровавшись в придворных кругах («Весь наш чиновничий аппарат и правительство предают анафеме искусство, включая строительство улиц и зданий, а также сочинение стихов»), Толстому разрешили вернуться в свои имения – подобно Льву Толстому, он возмущался «службой» в столице, тогда как мог управлять своим имением в деревне и открывать школы для недавно освобожденных крепостных. Он умер в разорении в 1875 г. от передозировки морфия.

«Семья вурдалака» остается одной из самых впечатляющих историй о вампирах, когда-либо написанных. Атмосфера первобытного ужаса сохраняется от начала до конца, сексуальная тема вводится очень чутко, а концовка ужасает, потому что читается как последний куплет причудливой крестьянской баллады. Я перевел рассказ с французского оригинала[16].

1815 год привлек в Вену все, что было тогда самого изящного в среде европейских знаменитостей, блестящих салонных умов и людей, известных своими высокими политическими дарованиями. Это придавало городу необыкновенное оживление, яркость и веселость.

Конгресс приходил к концу. Эмигранты-роялисты готовились переселиться в возвращенные им замки, русские воины – вернуться к своим покинутым очагам, а несколько недовольных поляков – перенести в Краков свои грезы о свободе под покровом той сомнительной независимости, которая уготована была им тройною заботой князей Меттерниха и Гарденберга и графа Нессельроде.

Подобно тому как под конец оживленного бала из общества, за миг пред тем многочисленного и шумного, остается иной раз лишь несколько человек, желающих еще повеселиться, некоторые лица, очарованные прелестью австрийских дам, не спешили укладываться, отлагая отъезд свой со дня на день.

Веселое это общество, к которому принадлежал и я, собиралось раза два в неделю в замке вдовствовавшей княгини Шварценберг, в нескольких милях от города, за местечком Гитцинг. Изящно барский тон хозяйки дома, ее грациозная любезность и тонкий ум имели для гостей невыразимую привлекательность.

Утро наше посвящалось прогулкам; обедали мы все вместе, либо в замке, либо где-нибудь в окрестностях, а по вечерам, сидя у неярко пылавшего камина, беседовали и рассказывали друг другу разные истории. Говорить о политике было строго воспрещено. Всем она жестоко надоела, и рассказы наши почерпались или из поверий и преданий родной тому или другому из нас страны, или из наших личных воспоминаний.

Однажды вечером, когда уже все кое-что порассказали и воображение каждого из нас находилось в том напряженном состоянии, коему так способствуют обыкновенно полумрак и наступающее внезапно общее молчание, маркиз д’Юрфе, старый эмигрант, которого мы все очень любили за его почти юношескую веселость и остроумие, воспользовался этой наставшей минутой молчания и заговорил:

– Рассказы ваши, господа, – сказал он, – весьма необыкновенны, конечно, но мне сдается, что в них нет главного: именно, вашего личного в них участия. Я не знаю, видел ли из вас кто сам, собственными глазами, те сверхъестественные явления, о которых только что сообщалось нам и может ли он подтвердить их своим честным словом?

Мы должны были согласиться, что никто из нас сделать это не мог, и старик продолжал, оправляя свое жабо:

– Что до меня, господа, то я знаю один лишь случай в этом роде, но случай этот так странен, страшен и, главное, достоверен, что его одного достаточно, чтобы навести ужас на воображение самого недоверчивого человека. Я к несчастию сам был тут и свидетелем, и действующим лицом, и хотя я обыкновенно не люблю о нем вспоминать, но на сей раз охотно расскажу вам этот случай, если только дадут мне на это дозволение прелестные дамы наши.

Согласие немедленно последовало общее. Несколько пугливых взоров обратились, правду сказать, по направлению к светящимся четырехугольникам, которые начинала выводить луна на гладком паркете покоя, где мы находились, но вскоре маленький кружок наш сдвинулся потеснее и все замолкли в ожидании повести маркиза. Он вынул из золотой табакерки щепотку табаку, медленно потянул ее и начал так:

– Прежде всего, mesdames, я попрошу у вас извинения, если в течение моего рассказа мне случится говорить о своих сердечных делах чаще, нежели прилично это человеку моих лет. Но упоминать о них я должен для большей ясности моего рассказа. Впрочем, старости простительно иногда забываться, и никто кроме вас не будет в том виноват, mesdames, если в вашем кругу я воображу себя на миг опять молодым человеком. Итак, скажу вам без дальнейших оговорок, что в 1769 году я был страстно влюблен в хорошенькую герцогиню де Грамон. Эта страсть, которую я в ту пору почитал неизменно глубокою, не давала мне покоя ни днем ни ночью, а герцогиня, как большинство хорошеньких женщин, своим кокетством удваивала мои мучения, так что наконец в минуту досады я решился испросить и получил дипломатическое поручение к Молдавскому господарю, у которого шли тогда переговоры с Версальским кабинетом о делах, имевших в ту пору для Франции некоторую важность. Накануне моего отъезда я отправился к герцогине. Она приняла меня уже не так насмешливо, как прежде, и заговорила с некоторым