Собрание сочинений. Том 3. Ремесло - Виктор Борисович Шкловский

основной точки зрения, сдвигающей материал и дающей возможность читателю заново его перестраивать, гораздо более органический прием для очеркиста, чем применение сравнений, редко достигающих своей цели.

Развитие литературой факта должно идти не по линии сближения с высокой литературой, а по линии расхождения, и одно из самых главных условий – это определенная борьба с традиционным анекдотом, который сам в себе в рудименте носит все свойства и все пороки старого эстетического метода.

Очерки об очерках

Я подъезжаю к теме

Мебель в гостиной ставили так: диван, перед диваном стол, сбоку два кресла; забыл, куда ставили четыре стула.

На столе лампа, под лампой скатерть и рядом с лампой альбом.

Комнаты рядом не были разнообразней.

В такие комнаты можно было войти в глубокой тьме и все же знать, где что стоит.

Мой старый тогдашний знакомый ошибся этажом, вошел в чужую квартиру, повесил пальто на чужую вешалку, вошел в комнату, снял сапоги и заметил, что он в чужой квартире, только тогда, когда сапоги не полезли под диван.

Так однообразны часто очерки, которые мы читаем в газетах. Сперва описывается подъезд к заводу. Тут пейзаж. Дорога плохая. Потом завод, «а прежде здесь была степь». Потом директор.

И вообще весь завод дается так, как его видит человек, входящий через кабинет директора и выходящий ненадолго.

Метод показывания завода стал методом очерка, материал никак не перерабатывается, и «я» очеркиста бледное, не интересующее читателя; скромное «я», не вызывающее к себе никакого сочувствия, служит путеводителем этого путешествия.

Новое описывается по-старому.

Все просто. Диван, преддиванный стол и альбом с видами завода на столе.

Иногда, угощая читателя, хозяин нарушает симметрию и пододвигает кресло – шутит и цитирует.

А между тем «Фрегат „Паллада“» Гончарова потому так читается, что в ней Гончаров, путешествуя кругом света, сохраняет себя, удивляясь по-своему.

Вопрос об очерке, может быть, разрешится созданием у очеркиста своего лица, своего метода, отношения к вещам.

Мебель расставлена.

Будем принимать гостей.

О неудачах удачливого человека

Сергей Третьяков умеет писать и видеть. Умеет сказать, названия его вещей становятся поговорками: «Рычи, Китай», «Земля дыбом», «Слышишь, Москва».

Лучшая советская книга о Китае – Третьякова. Но очерки Третьякова стали неконкретными, они – как описание парадов.

Очерк не имеет сюжета. Когда читаешь очерки Сергея Третьякова, например «Тысяча один трудодень», то видишь, как пытается писатель выиграть в тактике то, что проиграно в стратегии, в движении больших смысловых масс.

Образ, обыкновенно скромно, сжато взятый, только упомянутый, служит переходом от куска к куску, образ берется литературный, цитатный. И это тоже для краткости.

«Тысяча один трудодень» – это ответ на «Тысячу и одну ночь». Сказочность этого сравнения из самых крупных в книге, она взята в заглавии. Но напрасно: «Тысяча и один день» – это тоже название арабских сказок, они вышли в восемнадцатом веке в России в переводе Попова.

Не передвигайте кресел для того, чтобы нарушением симметрии показать ваше отношение к гостям; перемените мебель.

О Павле Свиньине, несчастливом очеркисте несчастливого времени

Это было еще при Александре I.

Жил тогда легкомысленный и несчастливый человек Павел Свиньин. В начале XIX века посетил он Лондон и Североамериканские Штаты, видел первый пароход, говорил с Фультоном, написал книгу. Вот что пишет он в 1818 году: «Я был в числе зрителей при испытании, сделанном на Гудзоновой реке новому стимботу (пароход). Неся триста тоннов грузу, идя против быстрого течения и сильного ветра, он пробегал пять верст в час. Неимоверная скорость, спокойствие, приятность и новость сделали в Америке стимботы самым употребительным и любимым средством путешествия. Внутренность его разделена на две половины, одна для женского пола, другая для мужчин» и т. д.

Очерку тогда не повезло.

За эти довольно скромные описания Свиньин был осмеян Измайловым в басне «Лжец», которая начиналась так: «Павлушка медный лоб». В «Ревизоре» в вранье Хлестакова есть, может быть, намеки на очеркиста Свиньина, который съездил за границу так невовремя.

Их подсказал Гоголю Пушкин.

Вот эта запись Пушкина: «(Свиньин) Криспин приезжает в губернию на ярмонку – его принимают за ambassadeur (!). Губерн(атор) честный дурак, губ(ернаторша) с ним проказит и Криспин сватается за дочь».

Пушкин за границей не был.

О робких очеркистах

Года полтора тому назад встретился я с очеркистом.

– Знаешь, – сказал он мне, – когда у нас в коммуне горела общественная столовая, то женщины не тушили, а стояли вокруг пожара и аплодировали.

Факт примечательный. Его нужно было объяснить и описать. Очеркист рассказал об этом факте, но не написал о нем. Написал он об условном благополучии и условных бедах коммуны.

Очерки роли в выборе основного типа колхоза, роли понимания политического значения постановления ЦК, которое считает артель основным типом колхоза, сыграть не могли.

Такой очеркист – пассажир сегодняшнего дня.

О коммунах писать как-то легче, они поразительнее, окончательнее, и не в том дело, что о коммунах писать нельзя, а в том, что о них нужно писать то, что есть, не превращать статьи в тосты.

О том, как изменяются вещи, когда они путешествуют

Свиньин был несчастен, потому что ему было некуда приехать. Статью о стимботах он кончал так: «Конечно, равенство состояний в соединенных Американских областях и дух весьма деятельной торговли – суть причиною беспрестанного множества путешествующих, и хотя бы заведение стимботов в России не принесло тех обширных выгод заводчику, кои получает он в Америке…» Дальше фраза окончательно теряется в песках.

Наши путешественники в нашей стране счастливей.

Книги о путешествиях за границу стареют быстро, одна из глав путешествия Бориса Кушнера кончалась взволнованным описанием троллейбуса. Через пять лет наш троллейбус на улице Горького перегнал эту взволнованность.

Борис Агапов – человек страны, в которой все делается заново, и его очерки волевые, он хочет переделывать.

Его статья о пластмассах агитационная. Но тем не менее эта статья в то же время статья из каталога. Она агитационна, но она еще не конкретна, поэтому утверждение, что именно у нас, в стране планового хозяйства, – будущая родина пластмассы, потому что именно у нас нет отходов, а есть сырье, все это сказано, названо и не показано.

Пафос статьи – в чистом рассказе о новом.

В цикле «Начало истории», в очерке «Зуб за зуб», в рассказе о станкостроении есть уже новое.

Это рассказ о том, как приехали станки от разных фирм, станки, созданные частнической человеческой мыслью и частными фирмами, с утайкой всех возможностей их превращения в нашей стране. Их обобщила теория, они были объединены новыми формами.

Творческая мысль становится средством практической работы.

Здесь рождалась наука, новая не только для нас. Здесь станки сбрасывали свой металл, свою тяжесть, свое сверканье. Они становились прозрачными, и геометрия прочерчивала их рычаги и барабаны. В стеклянных кубах Декартовых координат, под стук хронометра они медленно поворачивали свои прозрачные части, как бы заснятые лупой времени. Латинские буквы, как птицы, садились на их узлы, чтобы потом быть пойманными в клетки формул.

О часах-ходиках, зонтиках и рапирах (Название заимствовано у Зорича)

По справкам, наведенным мною в энциклопедическом словаре Брокгауза, издание 1892 года, Галилей опроверг следующее заблуждение, основанное на ошибке здравого смысла: «Перипатетики были убеждены и учили других, что тело, весящее в десять раз более другого тела, падает в десять раз быстрее».

Очеркист рассказывает, как, подвешивая разные грузы к часам, получали разную систему забегания и отставания времени. И разобраться в этой системе могла одна только бабушка. Бабушка стара, она еще догалилеевская.

Сообщаем, что ей нужно было изменить длину маятника, а груз к часам подвешивают и увеличивают его потому, что шестеренки часов сделаны плохо, подшипники заедают и нужно преодолеть трение.

Вот в таких пустяках ошибаются люди. А нужно писать