Спасибо, друг! - Владимир Александрович Черненко

Афанасий Матросов был не только добрый человек и талантливый сатирик.

Он был поэт.

Впрочем, что греха таить, мы, его друзья-приятели, не всегда были настроены принимать его всерьез как поэта. Видимо, ореол шутника и остроумца был неотделим от него. Но не слишком ли часто и без особой на то необходимости, с бодрой улыбкой и похлопыванием по плечу мы говорили:

— Как там дела-то, Афоня?

В ответ Афанасий тоже улыбался. Хотя, возможно, именно в эту минуту у него не было особых причин для бодрых улыбок.

В жизни оно действительно бывает, что за личным своим делом-бездельем, за думой-бездумьем и не заметишь, насколько другому человеку трудно. Так и здесь. Афоня — и все. Сейчас Афоня опять отчудит. Сейчас Афоня такое выдаст.

И Афанасий выдавал. Это он умел. Этого ему было не занимать. У него всегда было «такое» наготове.

Едва он переступал порог, в комнате становилось словно бы светлее и веселее. Ничего не было в нем актерского и наигранного. В комнату он входил бесшумно и, я бы даже сказал, порою застенчиво. Более того, со стороны могло показаться, что он нелюдим и что на лице его не решится промелькнуть улыбка.

Но стоило ему ввязаться в разговор, кинуть первую шутку, как весь он преображался, становился обаятельным и одухотворенным. Он никогда не стремился смешить и развлекать. Это у него получалось само собой, непроизвольно.

А вот «басню о басеннике», легенду о простаке-забулдыге он и сам поддерживал. Сам о себе он беспечно и даже с удовольствием расшвыривал направо и налево такие заковыристые истории, что и пересказать их непосильно. В этих историях он, в его изложении, выглядел не героем, далеко не героем. Он сам добродушно подшучивал над собою.

Теперь невозможно разобраться, где в его байках была правда, где вымысел. Забавно — и все. Мы, заранее готовые к смеху, подзуживали: «А как там, Афоня, было у вас в тысяча девятьсот тридцать пятом году?» Даже небольшая разница в возрасте для молодого и здорового кажется большой, чуть ли не пропастью, чуть ли не вечностью. «Расскажи-ка нам, Афоня, как там было в тридцать пятом?»

Так же, как сейчас, многих из нас может молодой и бородатый спросить: «Послушай, старина, а как там это было у вас в пятьдесят пятом?»

Что поделать! Их тоже спросят, к тому времени уже не молодых и не бородатых: «А как там у вас было в семьдесят пятом?»

И будет хорошо, если им ответят так же шутливо, как отвечал, бывало, Афанасий.

Нет, он не был заброшен и одинок. Напротив, иногда ему для творческой работы не хватало именно хорошего одиночества.

Была у него, разумеется, семья, были, как и положено, родственники, были, само собою, друзья и приятели, были, наконец, коллеги-сочинители. Легион знакомых и полузнакомых. А также и прочих, как это и пристало. Была у него своя писательская известность, было читательское признание. Его басен и стихов ждали повсюду. Газеты малые и большие стремились заполучить от него новенькие произведения. Выходили у него в свет книжки, не часто, но все же выходили. Все, вроде бы, у него было.

Было — и не было.

Он редко жаловался. Только если уж совсем прижмет. А вообще он не хныкал и не сетовал. Ни на болезнь свою, горловую, лечению никак не поддающуюся, ни на бытовые неурядицы. Он, видимо, понимал, насколько вообще-то все это для других неинтересно. Словом, со стороны на первый взгляд казалось, что если и не совсем жирно у него, то по крайней мере сносно. Живет человек, как все граждане. Даже, понимаете, весело живет. Байки рассказывает. Пивком балуется.

Быть может, оттого и привыкли многие держаться с ним запанибрата, научились считать, что он развеселый и беспечный.

И вот потому в тот памятный летний день с такой пронзительной и неожиданной тоской вырвалось у него глухое признание:

— Я похож на придорожный подсолнух.

Стоит такой подсолнух на обочине вихлястой проселочной дороги, стоит одиноко, неприкаянно. Как он попал сюда? А никак. И в то же время очень просто. Шла-брела по дороге беспечная конопатая девчонка, лузгала семечки, обронила одно-два, и семечко, глядишь, зацепилось, принялось, и потянулся росточек к солнцу. Потянулся вопреки всему, всем невзгодам наперекор. И чего только не выпадало на долю этого подсолнуха! Конная повозка, а то и автомашина мимо промчится — окатит грязью из-под колес; мальчишка безалаберный пройдет — прутиком хлестанет и двинет себе дальше, беспечно насвистывая; случайный усталый прохожий на минутку приостановится и от нечего делать листок обломит, в пальцах своих жестких помнет… И все-таки стоит на обочине расхлябанной проселочной дороги упрямый подсолнух, забрызганный и заляпанный, общипанный и обломанный. Стоит — и тянется к свету, к солнцу, к солнышку — всем ликом своим лучезарным.

— Я похож на придорожный подсолнух.

Нет, пожалуй, он не сказал это так прямо. Я только передаю образ и смысл.

Сидели мы в тот раз на набережной Камы, пили пиво, разговаривали и посматривали вниз, под обрыв.

Это был павильончик на самой верхотуре. Баснописец Афанасий Матросов изредка забредал в этот теремок. Там и сидели мы в тот раз.

— По первой не чокаюсь.

Это сказал он, сказал свое излюбленное: понимай, как знаешь… Залпом, рывками, выпил, поковырялся вилкой в тарелочке, поковырялся без особого интереса.

А потом сказал те самые слова.

В тот раз я не придал им особого значения. Поэтический образ. Да и мало ли что мы говорим. Особенно вот так, за столиком. Мало ли, в самом деле?..

Сейчас я возвращаюсь к этим словам. И сквозь разнообразные свои и чужие воспоминания о нем, басеннике, сочинителе о самом себе всяческих небылиц, сейчас, когда нет его среди нас, я вижу в нем прежде всего поэта.

Поэта тонкого, душой деликатного, стеснительного в жизни, неприспособленного к житейской повседневности.

Вся его творческая жизнь была связана с газетой. Рабочий парень, кузнец, — и, надо сказать, неплохой кузнец, — он начинал стихами об индустриальном нашем Урале. То было время первых пятилеток. Строилась Магнитка, возводились Березники, обновлялся Свердловск, начиналась новая Пермь, расширялось рабочее Прикамье…

Молодые и полные сил поэты тех времен, естественно, стихи свои печатали в газете.

Владислав Занадворов. Борис Ручьев. Александр Каменский. Борис Михайлов. Александр Спешилов. Евгения Трутнева. Александр Бычков. Афанасий Матросов…

Тогда они начинали. Поэты первых пятилеток. Да и мало ли было их — и звонкоголосых, и безвестных. Но они делали свое дело. Они делали наше общее дело.

Газета. Газета и поэзия. Но в