Спасибо, друг! - Владимир Александрович Черненко

Однажды летним утром мы сидели с ним на берегу Иньвы, укрывшись в зарослях ивняка. Поплавки дремали — мы поздно выбрались из дому, — лишь иногда начинали легонько подрагивать: это склевывала червя мелкотная щеклея. В одной стеклянной консервной банке у нас плавало пять-шесть рыбешек в мизинец величиной, в другой переваливались жирные черви. Солнце поднялось высоко, припекало, морило. Мы сидели, лениво покуривая и столь же лениво вполголоса переговариваясь.

И вдруг он почему-то начал рассказывать о войне. О том, как однажды чуть не попал под трибунал там, на передовой, вот таким же знойным летним днем. Они, трое мальчишек, на которых топорщились еще необношенные солдатские гимнастерки, отбились от своей части, на какое-то короткое время оказались в окружении, чудом проскользнули сквозь кольцо и, чуть не плача от радости, кинулись к своим. На беду, допрашивать их принялся молоденький и совсем еще необстрелянный лейтенант, только что окончивший военное училище, которому, естественно, в каждом солдатском шаге, сделанном не по уставу, виделось нарушение присяги или — еще хуже — мерещились шпионаж, дезертирство и предательство. Что они могли ответить ему, растерянные и усталые? Им бы, парнишкам, несдобровать, не подойди в это время капитан («Старик уже, как нам казалось тогда, — сказал Анатолий, — лет сорок ему было, не меньше»). Подошел, прислушался, спросил лейтенанта:

— А ты их накормил, а?

Потом они, давясь, глотали дымящуюся кашу и взахлеб рассказывали капитану о своих злоключениях.

Откуда нам, сидящим на берегу Иньвы, в тот день было знать, что Маршал Советского Союза В. И. Чуйков в своей книге «Конец третьего рейха» в свое время, много позднее, скажет об Анатолии несколько добрых слов.

«Замечательные образцы отваги, высокого воинского мастерства и организаторского таланта показал в тот день молодой офицер 217-го полка гвардии младший лейтенант Анатолий Баяндин. Накануне он был избран комсоргом батальона.

Баяндин одним из первых ворвался в расположение немецкой обороны. Гвардейцы забрасывали вражеские траншеи гранатами, в упор разили врага из винтовок, автоматов, пулеметов. Комсомолец пулеметчик Горюнов уничтожил в этой схватке 16 гитлеровцев. Баяндин немедленно передал по цепи сообщение о его подвиге. Вскоре всему батальону стало известно о героизме отважного пулеметчика.

Комсорг знал свое место в бою: был всегда там, где создавалась наиболее трудная обстановка. Когда немцы перешли в контратаку, он находился с пулеметчиками и наладил выпуск «боевых листков», в которых сообщалось о подвигах героев. Двадцать молодых гвардейцев вступили после этого в ряды комсомола. Многие комсомольцы батальона получили правительственные награды».

Так пишет маршал.

А тогда, на берегу, я спросил:

— А правду говорят, Толя, что тебя чуть ли не к Герою представляли?

Он не ответил. Только чуть заметно улыбнулся. Встал, раздвигая руками ветки ивняка, сладко потянулся, тряхнул кудрявым выгоревшим чубом и предложил:

— Искупаемся?

И с каким-то удовольствием выплеснул из стеклянной банки весь наш живой улов в реку (Гуляйте!), бросил туда же червей (Ешьте!) и спросил у всей речной живности — маяковское:

Как живете, караси?

— Ничего себе, мерси!

Повторил:

— Идем?

Он воевал три года с лишком. Битву на Волге я уже называл. Этой битвы за глаза хватило бы для биографии любого солдата. Анатолий выжил в ней и еще немало прошагал по военным дорогам — вплоть до Варшавы и Берлина. С войны он принес три ордена и пять медалей. Кроме того — три ранения и искалеченную кисть правой руки.

А кроме всего того он принес в себе незатухающие воспоминания о великой битве.

Эти воспоминания бередили раны и душу.

И они же сделали его художником.

Писать он начал поздно. Годы ушли на то, чтобы разобраться в самом себе.

Он был талантливый человек, об этом уже говорилось. Талантливому человеку талант зачастую дается не один. Попробуй разберись в этом брожении — когда хочется делать одно, и другое, и третье. Его одолевали желания — и рисовать, и петь, и писать.

Заложенное от природы так и бродило — а где выход?

Прошли годы, прежде чем главное и основное проявилось явственно.

Сначала он считал, что его призвание — быть художником. Окружающий мир во всем великолепии красок, цветов и линий просился на бумагу и холст. Он пробовал себя в пейзаже, натюрморте, портрете. Он работал оформителем стендов в местном краеведческом музее, был декоратором в театре. И он рисовал. Для себя.

Орудовать кистями и карандашом ему, с искалеченной рукой, было трудно. Первое время, пока не размялись уцелевшие пальцы, он привязывал карандаш к изуродованной кисти — и так и работал, пока не начинала неметь рука. Он любил живопись и не расставался с красками до самых последних своих дней. Комнатушка его была увешана этюдами и набросками, несколько работ находится в экспозиции картинного зала музея. И поверьте, среди них есть неплохие, очень неплохие.

Видеть — он умел.

Он любил петь. У него был великолепный баритон и тонкий слух. Он пел в художественной самодеятельности, получал свою долю аплодисментов, премий и похвальных листов. Он пел дома для матери и для своих друзей, и тогда к низенькому домику неслышно собирались соседи и соседки и, притаив дыхание, слушали.

Но все это было не главное. И он понимал это.

Не находя себя, он много мучился… Мучил себя, приносил неприятности и страдания близким своим. Было бы неверно умолчать о его срывах. Давали знать себя истерзанные войной нервы, неудовлетворенность собою, неустроенная жизнь и скудное существование на случайные заработки… В маленьком городке секретов нет, в нем все известно о ближнем твоем, особенно его промахи и неудачи. Пересуды досужих обывателей доставляли ему немало горьких минут.

Но с той поры, как Анатолий нашел свое главное, он стал иным человеком. Тем человеком, который встает ныне перед нами со страниц его произведений.

Это случилось не сразу.

Со временем все более властно охватывали его воспоминания о пройденном и пережитом. Перед глазами как живые вставали боевые друзья и подруги — те, с которыми он прошел по трудным, страшным и героическим дорогам войны.

Все его чувства обострились.

Он  в и д е л  лица друзей своих — гневные и радостные, скорбные и смеющиеся. Он видел лица, он понимал их характеры, он догадывался об их прошлом и проникал в их будущее. Он видел их, как они были в бою, он видел их в покое, он видел их в мирной жизни.

Он  с л ы ш а л  их голоса, слышал гул войны, слышал робкий шелест листьев в минуты передышек между схватками.

Он  о б о н я л, он чуял запахи пороховой гари, пшенной каши из солдатского котелка и тот невообразимый аромат лугового разнотравья, когда лежишь,