Спасибо, друг! - Владимир Александрович Черненко

эхо лесное, эхо зимнее, крепкое, стылое, звонкое, разносится над тайгою, — это вдали поет лесоруб свою песню о милой-любимой. Там, вдалеке, — сполохи электрические, там гул моторов и звон механических пил. Там — люди… И — вновь поворот мелодии. Свободный и вольный поворот. Потому что — весна.

Ой, весна — пора сердечная,

Ой, разлив весенних вод!

Пусть река бушует вешняя,

Вдаль уносит первый плот.

Весна. Пробуждается природа. Тают снега, звенят, щебечут звонкие ручьи. Ломают реки надоевшие льды. Ледоход. Полая вода. Плывут по рекам плоты пахучей древесины. Крепчает ветер, подгоняет караваны, полощет флаги.

Ой ты, Камушка родимая,

Уноси к морям плоты!

Ой, страна моя любимая,

Пусть сильнее станешь ты!

На высокий берег выходят лесорубы, строители, колхозники — и машут вслед каравану рукой. А ветер ласково треплет их волосы и одежды… Песня просится на волю.

Полым водам — звенеть!

Степан Иванович Караваев умел работать. Правда, была в его жизни довольно значительная творческая пауза, вызванная разными обстоятельствами, — но у кого из пишущих не бывает такого? Кто может избежать той горькой минуты, когда не пишется?

Зато в последние годы поэт обрел «второе дыхание». К мастерству добавилась мудрость. Именно в этот период он создал свои лучшие, на мой взгляд, произведения — поэмы «Анна Хомякова» и «Алексей Добрынин», стихотворения «Дороги разные бывают», «Поэзия — правды сестра», «Русским поэтам», «Стихи о совести», «Николаю Кузнецову», «Тучка» и другие.

Он умел работать. Однажды мне довелось близко видеть, как это иногда происходит. Помнится, показал он тогда Владимиру Радкевичу только что перепечатанный на машинке текст — «Николаю Кузнецову» — и подстрочный перевод. Оба поэта, как было видно, понимали, что стихотворение вообще-то получилось, но что в нем недостает какой-то самой малой малости. И вот начался у них разговор о легендарном разведчике, о работе его, Николая Кузнецова, в тридцатых годах в Коми округе, о встречах его со Степаном, тогда тоже молодым пареньком-поэтом, об их долгих разговорах… И вдруг возглас: «Так он шутил, что сам возьмет да напишет роман на коми языке? Степа, да ведь это именно то самое, чего здесь недоставало!» На следующий день стихотворение было дописано, а еще через день переведено на русский язык — и вот они, эти замечательные строки, обращенные к Николаю Кузнецову:

Ты говорил:

— Послушай-ка, Степан,

Вот ты — поэт и добрый мой знакомый.

А хочешь, я поэму иль роман

Сам напишу — не как-нибудь, на коми!

Нет, зависть сердце мне тогда не жгла,

В широкой парме юности не тесно.

Но что со мной легенда рядом шла,

Мне в эту пору было неизвестно.

Многое можно сказать о Степане Караваеве как о поэте. Но это — задача ученого-исследователя. Мне сейчас только хочется обратить внимание на две стороны его творчества — народность и юмор. Степан Караваев всегда отличался приверженностью к народному строю своей поэзии. Стихи его просты по форме и очень ясны по содержанию. Недаром так много его стихов стали песнями: они легко запоминаются и легко ложатся на музыку. Ко всему этому стоит добавить, что поэт перевел на коми язык много произведений Пушкина, Некрасова, Маяковского, а такая задача, поверьте, под силу только такому поэту, который близок своему народу, который сам истинный сын своего народа.

И — юмор. Известно, что большинство старинных песен коми-пермяков — печальные и грустные. Их такими рождала сама жизнь. Но никакой народ не может жить без шутки, без острого словца. Степан Караваев, близкий к устному народному творчеству, взял на свое вооружение и юмор. Многие его стихи насыщены тонкой лукавинкой и мимолетной хитринкой, за которыми угадывается значительная мысль. Читаешь такие стихи — и так и видишь, что написаны они автором с доброй и понимающей улыбкой.

Чуть ли не самое последнее стихотворение Степана Караваева — «Тучка», переведенное Львом Кузьминым. Оно — поистине словно завещание, словно раздумье о себе и о том, сделал ли ты на земле доброе дело. Если сделал, то ты подобно тучке, оросившей хлебные поля:

Люди добрые тебя

Пусть добром помянут.

Пусть растаешь на бегу

Вся ты в ливне этом.

Пусть.

         Зато ты не в долгу

Перед белым светом.

На книжном стеллаже моем среди других памятных вещичек стоит маленький, почти игрушечный туесок. При всей его невсамделшнности он сработан по всем правилам ремесла — все в нем как и полагается. Добро потрудился над ним старый мастер. Но вот что удивительно: все будто бы просто в этом туеске, вещица как вещица, а присмотришься к ней поближе и попристальней — и постепенно перед тобою распахивается красота. В самой простоте этого издревле народного бытового изделия таится глубокая, неприметная на первый случайный взгляд красота. В нее вглядеться надо. Некрикливая она, не лезет наперед, такая неброская. Зато за сердце берущая, такова ее внутренняя сила.

Иногда я беру в руки туесок этот шутливый, поворачиваю и так и этак. И представляю себе мысленно, как трудился над своим изделием старый мастер. Как осторожно, уверенно и ловко он мял-уминал распаренную бересту, как смело, споро и умело возились с нею его узловатые коричневые пальцы, заскорузлые от прожитых лет и непрестанного труда. Я словно вижу его, как склонился он над своим верстаком, седой, морщинистый, бородатый, с доброй, загадочной и мудрой улыбкой. Однако улыбка у старого мастера совсем молодая, и глаза его старческие лучатся молодо, и лукаво, и понимающе. И невольно думается, что и радость старого мастера, и доброта его, и светозарная усмешка удивительным путем перекинулись на работу его — на эту поделку, на этот берестяной туесок: посмотришь на эту игрушку — и сам невольно чуть приулыбнешься, и на душе станет как-то светлее и теплее.

Поделку старого мастера — туесок — подарил мне коми-пермяцкий поэт Степан Иванович Караваев, это было однажды летом, в Кудымкаре; зашел у нас разговор о народных ремеслах, и он тут же, к слову: «На, держи!» И теперь, когда взгляд мой ненароком падет на этот шутливый подарок, мне невольно и обязательно вспомнится Степан Иванович, его простенькая улыбка, его понятные стихи, его ставшие народными песни.

Соловьиная песня

Есть ночи, которые не позабыть.

Спал деревянный Кудымкар. Ни огонька в окошке, ни голоса на улице. Лишь изредка пройдет, простучит каблуками по гулкому дощатому тротуару запоздалый прохожий — и снова все тихо. Бесшумная Иньва, и днем-то неторопливая, совсем уснула. Молочная пелена