Бывший муж – мое проклятье - Леди Дарк

— Пожалуйста, отпусти меня. — Отчаянно, без слез, умоляю тихо я, зажмуриваясь и повторяя про себя, как молитву, одно и тоже «пожалуйста», каждый раз надеясь, что это будет последний.

Тишину улицу резко нарушает крик. Громкий. Испуганный. Жуткий. От которого в венах стынет кровь. А следом его глушит истошный визг тормозов.

Я молниеносно открываю глаза.

И последнее, что успеваю увидеть перед собой — чисто белый свет. Как от рая.

Неужели — это конец?

Глава 21

Покой. Тишина. И вечная свобода…

Наверное, конкретно это испытывает человеческая душа после смерти — и без разницы какой. Основное заключается в том, что это последний твой собственный, полноценный вздох и цветная картинка перед глазами. А дальше… все. Такой конец: нелепый, непонятный, странный и с какой-то стороны даже несправедливый.

Но он такой какой должен быть.

Такой, какой заслужила твоя никчемная душа, и если кому-то суждено было умереть тихо, в своей постели с любимым котом на руках под девяносто девять лет, то мне все вовсе нет. Я не заслужила этого.

Вообще заслужила ли я что-то? Видимо нет.

Глаза открыть страшно. Но на самом деле и не хочется: видеть весь этот ужас, что происходит сейчас вокруг...Зачем? От этих подробностей мне точно не станет легче. Тем более, ощущая рядом с собой присутствие этого похотливого придурка, все еще дает мне знать жива я или уже нет.

Пока что еще жива.

Но чувствую, что еще немного и этому тоже придет свой конец.

Чистый свет уже достал меня сквозь глубокую пелену черноты перед глазами. Я уже вижу его, и мне даже не страшно...

Хотя нет, мне страшно.

Мне очень твою мать страшно!!!

Свист колес, скользящих по асфальту заглушил все посторонние звуки. Женские крики, который я слышала еще мгновение назад теперь смешались в звуке гудящего мотора. Дыхание перехватило. Бьющийся пульс в висках отсчитывал последние секунды. Ледяной ветер ударил в лицо с размаху, и я мысленно попрощалась с этим миром навсегда (мне больше ничего не оставалось), как внезапно все резко оборвалось. И моя надвигающаяся смерть куда-то отступила назад…

— Убрал руки! — резкий хлопок дверьми автомобиля оглушает. Сердце замирает.

— Ублюдок, это я тебе говорю!

Я открываю глаза. Закрываю. И снова открываю. Не может же этого быть…

Голос.

Это его, твою мать, голос.

— Чего? — Хилл поднимает голову в тот момент, когда в темноте начинает показываться слабый человеческий силуэт.

А затем чуть более четче голова. Руки. Ноги. Черное пятно быстро обретало человеческую форму, набирая на себе мышцы.

— Это ты мне, приятель? — Хилл плотнее прижимает меня к себе, и я чувствую как нервно вжимаются в мою талию его пальцы, что выдают его.

Я стояла рядом и даже не рыпалась, не дышала, прислушиваясь к тяжелым и быстрым шагам в нашу сторону. Сердце колотилось от страха, с каждым треском все сильнее сжимаясь в груди.

Вокруг воцарила тишина, и только звук гудящего мотора от автомобиля, остановившегося в нескольких метрах от меня, устрашающе рычал между всем этим.

Я отгоняла себя от пугающей мысли, надеясь, что все мне правда мерещится. Я лучше признаю себя чокнутой, чем то, что сейчас передо мной стоит сам Карстен!

Карстен. Твою ж мать.

— Тебе. — Еще не видя его, я уже почувствовала на его губах ту самую опасную ухмылку.

Карстен делает еще один шаг и оказывается прямо перед нами. Лицом к лицу. Яркий, белый свет от фар автомобиля, который он загородил собой, по контуру выгравировал мужскую фигуру, в завершающем итоге, изобразив огромный нимб над его головой.

О святые угодники…

Я обомлела. Увидев его, у меня вдруг резко перехватило дыхание и мурашки пробежались по рукам.

Он стоял напротив меня. Растрепанный, помятый, в новой, не отглаженной, серой рубашке, как будто надетой только что наспех (а, возможно, и не как будто). Усталый, какой-то замученный, сонный.

Но, не смотря на это, он был в ярости.

И смотреть ему в глаза в данный момент — было моей ошибкой… Мне пробирает дрожь. И не на ту, которую он обычно вызывал в моем теле. Нет, это не что иное, как чистый ужас. Столько ненависти и неприязни в его взгляде я не видела еще никогда. Это было впервые.

— Рука… — медленно повторил Карстен свое предупреждение, на этот раз тише, чем в первый раз.

Его взгляд лихорадочно бегал по моему телу, прожигая от головы до ног, возвращаясь к моему побледневшему лицу с новой дозой крепчающей ненависти и гнева в глазах. Мне потребовалась секунда, чтобы осознать, на чем сейчас он был сосредоточен.

— Рука, — ехидно передразнил его парень рядом со мной, — и что? — засмеявшись, он невзначай отпустил свою руку мне на бедро, став поглаживать, и залезать под подол платья.

Я стиснула покрепче зубы, почувствовав, как по коже побежали мурашки. И то ли, по большей части, они были от отвращения, что меня гладит какой-то незнакомый ублюдок, то ли, как будто от волнения, что за этим всем наблюдает мой бывший муж — я особо не понимала из-за чего они.

— Кто ты такой? — спросил Хилл.

Карстен неожиданно поднял взгляд, от чего я вздрогнула. Он взглянул на Хилла, на меня, усугубляя всю ситуацию своим угрожающим молчанием и подозрительной ухмылкой, которую я заметила на его губах.

Он что-то задумал — это был знак.

В его случае плохой.

О черт.

— Муж . — Улыбка тут же сползла с моего лица. В то время как его стала еще шире.

Я потеряла дар речи.

— Муж? — эхом отозвался другой голос у меня в ушах, и кажется, в сердце тоже. — Ты замужем?

«Я замужем?» — п ереспросила на всякий случай я саму себя, пытаясь осмыслить происходящее.

В один момент меня как будто лишили всех человеческих способностей: думать, говорить, дышать, мыслить...Я была в шоке. Как он смеет такое говорить, когда это давно уже не имеет никакого отношения к нам?

Он хочет поиздеваться. В этом нету никаких сомнений. Хочет сделать больно. Специально сам давит на больное.

В груди вспыхнула знакомая искра. Меня больше не трясло от дикого волнения, что он застал меня в такой момент с каким-то типом. Нет, мне все равно, потому что, он — никто для меня.

И если он, каким-то образом забыл об этом, то сейчас я была готова ему напомнить об этом.

— Он не уточнил, — произнесла я, делая паузу, чтобы насладиться тем, как сузились его глаза, а брови нахмурились в