Женщины, государство и революция - Венди З. Голдман

«Не угодно ли вам установить разницу между законным и незаконным ребенком? Вам угодно установить разницу в правах этих детей на содержание? <..> Не хотите ли вы ограничить право на развод? Запретить развод?» Крыленко точно подметил, что протекционисты критиковали частые разводы и проблемы алиментов и содержания детей, но их критика относилась к Кодексу 1918 года в той же мере, что и к проекту[702].

Протекционисты предлагали наиболее реалистичную оценку социальных отношений 1920-х годов. Они видели, что сексуальная свобода без надлежащих материальных гарантий становится катастрофой для женщин и детей. Но они попали в ловушку, из которой не было выхода: их анализ как марксистов противоречил их программным требованиям как руководителей партии. Оказавшись меж двух неудовлетворительных вариантов, протекционисты были не в состоянии предложить альтернативную программу. Они могли выдвинуть законы, отражающие социальные отношения отсталого крестьянства и малочисленного, обнищавшего рабочего класса. Или же они могли принять законы, воплощающие социальные идеалы революции. Первый вариант был неприемлем для социалистической страны, а второй лишь усугублял и без того острые трудности социальной жизни. Однако протекционисты не были одиноки. Перед всеми участниками дебатов стояла одна и та же дилемма. Они решали ее с разной степенью осознанности, но все были зажаты в рамки трагического противоречия, связанного с попыткой построить социализм в слаборазвитой стране.

7

Контроль над воспроизводством: Женщины против государства

Основным средством внутрисемейного регулирования рождаемости в семье были искусственный выкидыш или аборт.

А. Г. Вишневский и А.Г. Волков, советские демографы о ситуации 1920-х и начала 1930-х годов[703]

Весной 1920 года, когда аборты в Советском Союзе еще были запрещены, Николай Семашко, нарком здравоохранения, был завален письмами о пугающей популярности этой практики. Один рабочий с фабрики, в штате которой находились в основном молодые женщины, писал: «…вижу – за последнее полугодие при наличии 100–150 до 25-летнего возраста – можно найти 15–20 % производящих аборты и выкидыши без всяких врачей, просто домашними способами: пьют синьку и т. п. разные микстуры, сильно отравляющие организм»[704]. Письма как членов партии, так и рабочих свидетельствовали о том, что закон против абортов мало сдерживает женщин, желающих прервать беременность.

Практика абортов была широко распространена в России до революции, несмотря на строгий законодательный запрет[705].

Уголовный кодекс 1885 года определял аборт как «преднамеренный акт» убийства. Он предусматривал суровое наказание как для тех, кто делал аборт, так и для тех, кто подвергся этой процедуре. После 1905 года многие врачи и юристы призывали к реформе законов об абортах, а известные профессиональные организации рекомендовали их легализацию. Однако, несмотря на критику существующего законодательства, лишь немногие выдвигали феминистские аргументы в пользу того, что женщины имеют право делать свой собственный выбор в вопросе воспроизводства[706].

Октябрьская революция и последовавшая за ней гражданская война не способствовали прекращению практики подпольных абортов. Более того, голод, лишения и экономическая разруха подталкивали все большее число женщин к нелегальным абортам. В 1920 году Семашко утверждал, что аборт оправдан «лишь в самых исключительных, безвыходных случаях», но он признавал, что криминализация мало что может изменить в обстоятельствах, которые толкают женщин на аборт. Призывая к улучшению ухода за беременными женщинами и матерями в рамках «борьбы с абортами», он также рекомендовал, чтобы они проводились легально врачами в больницах, «где обеспечивается максимальная безвредность этой операции»[707].

Несколько месяцев спустя, в ноябре 1920 года, Наркоматы здравоохранения и юстиции (НКЗдрав и НКЮ) легализовали аборты. Их декрет гласил:

Последние десять лет в нашей стране и во всем мире растет число женщин, делающих аборты. Законодательство всех стран борется с этим злом, наказывая женщин, решившихся на аборт, и врачей, которые его делают. Этот метод борьбы не дает положительных результатов. Он загоняет операцию в подполье и делает женщин жертвами алчных и зачастую невежественных «абортмахеров», которые наживаются на этой секретности.

Признавая бесполезность репрессивных мер, декрет разрешал женщинам бесплатно делать аборты в больницах, но исполнять их должны были только врачи; повивальные бабки или акушерки подлежали уголовному наказанию и лишались права практиковать. В декрете пояснялось, что «моральные пережитки прошлого» и «тяжелые экономические условия настоящего» сделали аборт необходимым. Он предлагал женщинам безопасную, легальную и финансово справедливую альтернативу задворкам прошлого[708].

Благодаря этому декрету Советский Союз стал первой страной в мире, предоставившей женщинам легальную и бесплатную возможность прервать беременность. Однако, несмотря на огромную свободу, предоставленную декретом женщинам, он никогда не признавал аборт правом женщины. В декрете четко говорилось, что аборт – это «зло» и что его легализация должна проводиться попутно «агитации против аборта среди масс трудящегося женского населения»[709]. Семашко считал необходимым подчеркнуть, что аборт не являлся вопросом индивидуального права, поскольку он способен снизить рождаемость и нанести ущерб интересам общества и государства[710]. Чиновники наркоматов здравоохранения и юстиции считали, что, когда женщины получат доступ к достаточному питанию, жилью, уходу за детьми и медицинскому обслуживанию, у них больше не будет необходимости делать аборты.

Декрет, сформированный под влиянием преобладающих патриархальных представлений о материнстве, мало учитывал те ограничения на участие в общественной жизни, которые наличие детей накладывало на женщин даже в самых благополучных условиях. Официальная идеология рекомендовала родильные дома, ясли и детские сады в качестве главного решения конфликта между работой и материнством. Один из исследователей абортов, выражая господствующую официальную точку зрения, писал: «Мы надеемся, что в будущем, с ростом материального благосостояния нашего Союза, уровня жизни и культурного уровня трудящихся, у женщин исчезнет страх перед материнством. Беременность станет радостью, а не горем, и аборт как массовое явление перестанет играть роль в нашем Союзе»[711]. Идея о том, что возможность контролировать собственную способность к воспроизводству относится к основным правам женщины, не получила должного внимания сама по себе. Даже Александра Коллонтай, влиятельный борец за освобождение женщин, считала, что материнство – «не частное дело». Она утверждала, что потребность в абортах исчезнет, как только будет доступен государственный присмотр за детьми и женщины поймут, что материнство – их социальная обязанность[712].

Дискуссии об абортах в начале 1920-х годов, как и до революции, не рассматривали проблему в аспекте индивидуальных прав. Концепция репродуктивных прав женщин была разработана слабо, а понятие права эмбриона на жизнь – и того меньше. Один из экспертов-юристов задался вопросом, когда плод становится юридической личностью, отметив, что крестьяне отсчитывали право на членство во дворе с момента зачатия. Некоторые судьи высказывали мнение, что аборт равносилен убийству, но только