Женщины, государство и революция - Венди З. Голдман

в том случае, если женщина находилась на поздней стадии беременности. В одном случае безработная женщина с четырьмя маленькими детьми была брошена мужем на восьмом месяце беременности. Она уговорила акушерку сделать аборт, и ребенок умер. Судья признал акушерку и мать виновными в убийстве, но позже Верховный суд смягчил приговор акушерке и оправдал мать. Согласно советскому законодательству, плод не считался личностью, имеющей права. Женщина, сделавшая аборт на любом сроке беременности, не подвергалась уголовному преследованию[713].

В целом господствующее мнение по поводу абортов основывалось на трех основных постулатах: во-первых, бедность заставляла женщин идти на аборт, а улучшение материального положения, соответственно, избавит от необходимости его делать; во-вторых, решение о рождении ребенка имело не личную, но социальную значимость; в-третьих, репродуктивные потребности общества в конечном счете имеют приоритет над желаниями отдельной женщины. Либертарианские тенденции, столь очевидные в дискуссиях о браке и разводе, никогда не распространялись на проблему материнства.

Противозачаточные средства

В качестве альтернативы аборту чиновники чаще всего предлагали материальную и институциональную поддержку матерей, а не контрацепцию. В 1920–1930-е годы вопрос о противозачаточных средствах заметно отсутствовал практически во всех юридических, теоретических и программных дискуссиях об освобождении женщин. Ни юристы, активно выступавшие за эмансипацию женщин с помощью закона, ни партийные лидеры, такие как Инесса Арманд и Надежда Крупская, ни в какой мере не обсуждали вопросы контроля над рождаемостью. В обширном труде Коллонтай, посвященном женщинам, материнству и сексуальной жизни, почти нет упоминаний о предохранительных средствах[714].

Однако, несмотря на громогласное молчание руководства, идея и практика контрацепции не были чужды советским женщинам. Хотя такие базовые противозачаточные средства, как презервативы и диафрагмы, были недоступны подавляющему большинству, по оценкам советских демографов, значительная часть женщин в 1920-е годы использовала ту или иную форму контрацепции, чаще всего прерывание полового акта[715]. Отчеты врачей показывают, что женщины отчаянно пытались найти безопасное, безболезненное и надежное средство ограничения рождаемости.

Самыми ярыми сторонниками противозачаточных средств, что неудивительно, были те чиновники, которые часто и тесно общались с женщинами. Например, Вера Лебедева, руководитель Отдела охраны материнства и младенчества (ОММ) при Наркомате здравоохранения, выступила с одиноким призывом к репродуктивной свободе, говоря о «рационализации половой жизни, где человек хочет быть господином природы, так же, как и в других областях»[716]. К концу 1920-х годов врачи составили организованную, осведомленную группу, выступавшую за контрацепцию. Медицинские журналы были заполнены призывами к использованию предохранительных средств, чтобы уменьшить широко распространенную зависимость от абортов. На Киевской конференции акушерок и гинекологов в 1927 году было утверждено, что предохранение «в нынешнее время является жизненно важной, нравственной мерой», которая должна быть включена в акушерскую практику. Некоторые врачи считали противозачаточные средства злом, но, как заметил один из авторов, они были меньшим злом, чем аборт[717]. Врачи и представители ОММ все больше осознавали отчаянную необходимость контрацепции, сталкиваясь с калечащими последствиями повторных абортов. К середине 1920-х годов ОММ официально провозгласило, что информация о противозачаточных средствах должна распространяться во всех консультациях и гинекологических пунктах как «важнейшее средство» борьбы с ростом числа абортов[718].

Однако именно сами женщины, зачастую неграмотные, провинциальные и, по мнению партии, «политически отсталые», намного опережали партийных и государственных чиновников в понимании взаимосвязи между репродуктивным контролем и освобождением. Представители Женотдела, женского подразделения партии, в деревнях сообщали, что «женщины жаждут лекций об аборте и предохранительных средствах»[719]. Заведующий Брянской больницей для железнодорожников и их семей отмечал, что пациентки, сделавшие аборт, просили врачей о помощи. «Дайте нам средства предохранения от беременности, и мы перестанем появляться в больнице», – умоляли они[720].

Методы предохранения, которые женщины знали и использовали, не отличались особой эффективностью. Как правило, они полагались на традиционные народные методы, такие как прерывание полового акта, спринцевание и барьерные методы. Когда все остальное не помогало, они прибегали к абортам, легальным и иным. Опубликованный в 1930 году опрос 1087 крестьянок в колхозе, охватывавшем 21 деревню Смоленского округа, показал, что почти половина из них использовала те или иные средства контрацепции. Самыми популярными методами были прерывание полового акта (472 женщины) и спринцевание (22). Только у одной женщины партнер использовал презерватив. Барьерные методы также не пользовались популярностью: одна женщина использовала цервикальный колпачок, а четыре – маленькие шарики для закупорки шейки матки (глобулы). Несмотря на традиционную крестьянскую приверженность многодетности, более одной из каждых четырех женщин признались в легальном или нелегальном аборте, что делало аборт второй по популярности формой контроля рождаемости после прерывания полового акта[721].

Из 200 женщин, находившихся в саратовском абортном отделении, 40 % заявили, что знают о предохранительных средствах, и примерно каждая пятая женщина действительно их применяла. Самым популярным методом было спринцевание водой, уксусом или химическими растворами, затем следовало прерывание полового акта. Женщины также делали инъекции йода, применяли квасцы и порошковый хинин, использовали тампоны, пропитанные глицерином, для блокировки шейки матки. Одна женщина даже использовала для этого гриб![722] В брянской больнице, обслуживающей железнодорожников и их семьи, большинство женщин практиковали прерывание полового акта или хотя бы знали о нем. Меньшее число использовало маленькие шарики или спринцевания водой или уксусом. Многие объясняли, что из-за стесненных условий жизни практически невозможно было использовать что-либо, кроме прерывания полового акта. Когда вся семья живет в маленькой хижине, комнате или отгороженном занавеской углу, где нет водопровода, спринцеваться после полового акта не так-то просто. Почти каждая женщина, сделавшая аборт, просила у врачей что-нибудь для предотвращения будущих беременностей[723]. Только одно исследование 788 прядильщиц и ткачих в Московской губернии в 1926 году показало, что женщины не использовали никаких противозачаточных средств[724].

Хотя данные о контрацепции ограничены, представляется, что значительное число деревенских и городских женщин знали о предохранительных средствах, стремились получить информацию о них и практиковали прерывание полового акта за неимением лучшего метода. Презервативы и диафрагмы, простые в производстве и использовании, в 1920–1930-е годы было практически невозможно достать из-за дефицита каучука. Таня Мэтьюс, русская эмигрантка в Великобритании, вспоминала, как в 1933 году ее врач высказался по поводу контрацепции: «Сейчас все очень сложно, – объяснил он. – Есть таблетки, но от них больше вреда, чем пользы. Лучшее средство – „резинка“, но найти ее не легче, чем пару галош. Сейчас у нас нет никаких предохранительных средств»[725]. В этих условиях аборты оставались для женщин важнейшим средством ограничения рождаемости. По словам одного советского демографа, даже в таком крупном городе, как Ленинград в конце 1920-х годов, главную роль в ограничении