Женщины, государство и революция - Венди З. Голдман

труда, <..> усиленная работа, при которой беременность и затем дальнейший уход за новорожденными выводят мать на продолжительное время из числа работающих»[754]. Городские улицы, железнодорожные станции и рынки кишели брошенными детьми – беспризорниками, которые отчаянно нуждались в еде и крове. Детские учреждения, обслуживавшие лишь часть населения, были переполнены, плохо укомплектованы сотрудниками и плохо снабжались вплоть до 1930-х годов.

В одном из исследований 2207 сельских врачей сообщили, что бедность и материальная незащищенность мотивировали более половины (62 %) женщин обращаться за абортом. На приеме у врача женщины жаловались на голод 1921–1922 годов, неурожай 1924 года, недостаток земли, безработицу, трудности с кормлением ребенка, гибель дома от пожара, нежелание «плодить нищих» и даже нехватку ткани на пеленки. Примерно половину этой группы составляли многодетные женщины, которые просто не могли заботиться о еще одном ребенке. Одна крестьянка сказала врачу с черным юмором: «Образованные давно не рожают, только мы, дуры, рожаем»[755].

Таблица 16. Причины, побудившие женщин в разных местностях СССР сделать аборт, 1926 г.[756]

Несмотря на соблазн сослаться на бедность, поразительно большой процент женщин просто говорили комиссиям, что они не хотят иметь ребенка. Для пациенток Москвы и Ленинграда эта причина была второй по значимости. Являясь универсальной причиной, она охватывает целый ряд возможностей. Многие исследователи отмечали, что нестабильность семьи, кратковременные союзы и всепроникающий «страх перед завтрашним днем» у многих женщин отнимали желание рожать детей. Хотя большинство пациенток, делавших аборт, состояли в браке, распространенность разводов и трудности с взысканием алиментов и содержания детей должны были негативно сказываться на взглядах женщин на материнство[757]. У крестьянок растущее число разделов привело к уменьшению семей, что, в свою очередь, увеличило трудозатраты женщины. Ее вклад был особенно важен в маленьком, плохо оборудованном хозяйстве, и у нее едва ли оставалось время на вынашивание и воспитание ребенка. Многие крестьянки отмечали, как трудно было работать, будучи беременной или ухаживая за ребенком[758].

У абортов были как положительные, так и отрицательные мотивы. Когда в 1933 году Таня Мэтьюс пошла на аборт, врач сказал ей: «Что не так с вашим мужем? Разве он женился на вас не для того, чтобы вы рожали ему детей?» «Это старомодный взгляд, Петр Ильич, – ответила она. – У нас есть учеба и карьера, о которых нужно думать. Жизнь и так очень тяжела, без детей»[759]. Революция принесла новые возможности; массовые кампании по ликвидации неграмотности и деятельность Женотдела расширили горизонты и возможности выбора для женщин. Один врач отметил, что женщины, которые пошли на работу или стали участвовать в политической деятельности, проявляли новую «нетерпимость к детям». «Новая, революционная жизнь» изменила ожидания женщин и, соответственно, их отношение к деторождению[760].

Болезнь (на нее ссылались 15 % опрошенных) была второй по значимости причиной, по которой женщины делали аборт. Женщины в небольших городах и сельской местности чаще ссылались на болезнь, чем в Москве и Ленинграде, из-за трудностей с получением медицинской помощи. По современным меркам здоровье женщин было шокирующе плохим, особенно в деревне. Они страдали от множества хронических инфекций, осложнений после предыдущих родов, венерических заболеваний, фиброзных опухолей и других болезней, остающихся без лечения. Часто женщинам приходилось ухаживать за больным мужем или членом семьи, оставляя мало времени для новорожденного[761].

В городе и в деревне у женщин были примерно одинаковые мотивы для абортов, за одним существенным исключением. Желание скрыть незаконную беременность занимало гораздо большее место среди мотивов сельских жительниц, чем городских. Если в Москве и Ленинграде женщины, желавшие «скрыть беременность», составляли лишь незначительную часть пациенток, сделавших аборт (0,5 %), то по мере продвижения из города в деревню доля этой группы неуклонно увеличивалась, пока не достигала 4 % – в восемь раз выше. Сельские врачи отмечали, что в эту категорию попадает еще больший процент (добрых 20 %) женщин, пришедших к ним за абортом[762].

В деревне позор рождения незаконного ребенка мог и разрушить шансы девушки на замужество, и спровоцировать отца выставить ее из двора. Незамужние беременные крестьянки говорили, что им «совестно перед людьми» и шли на аборт из-за «боязни позора, родителей, общественного мнения». Многие из этих ситуаций отражали социальные изменения в жизни деревни, вызванные революцией и долгими годами войны. Вдовы связывались с солдатами, временно поселившимися в их деревнях. Молодые люди проявляли меньше сексуальной сдержанности. Один сельский врач отметил, что, хотя сексуальная мораль изменилась, отношение к незаконнорожденности осталось прежним, что вынуждало многих женщин идти на аборт[763].

В городах меньшее число женщин, мотивированных желанием скрыть беременность, говорит о том, что городские женщины считали незаконнорожденность менее весомым поводом для аборта, чем другие. При переселении из деревни в город мигранты могли смягчать свое суровое отношение к незаконнорожденности. Городским женщинам, освободившимся от ограничений патриархального домохозяйства, возможно, было легче рожать и воспитывать внебрачных детей.

Большая часть приведенной выше информации свидетельствует о том, что женщины прибегали к аборту для ограничения размера семьи, а не в качестве временного решения проблемы случайной или внебрачной беременности. Это подтверждает тот факт, что женщины прибегали к аборту неоднократно. Почти половина женщин, сделавших аборт в Москве и Ленинграде, уже делала хотя бы один аборт до этого. Более 50 % – один, 25 % – два, около 20 % – три и более. В провинциальных городах и в сельской местности у меньшего числа женщин были предыдущие аборты (около трети и четверти женщин соответственно), что отражает более высокую рождаемость, а также ограниченную доступность абортов. Повторные пациентки также имели меньше предыдущих абортов[764].

Как в городе, так и в деревне, чем больше беременностей было у пациентки, сделавшей аборт, тем выше была вероятность того, что она уже делала аборт ранее (см. табл. 17). В абортных отделениях Москвы и Ленинграда 22 % женщин с двумя беременностями уже делали аборт. В то же время среди женщин с пятью беременностями аборт ранее делали 71 %. В сельской местности этот показатель был несколько ниже, но процент женщин с предыдущими абортами все равно рос с увеличением числа беременностей. Вероятность того, что женщина делала аборт, увеличивалась не только с ростом числа беременностей, но и с ростом числа абортов (см. табл. 17). Коэффициент абортов (абортов на 100 беременностей) в каждой группе неуклонно рос с каждой новой беременностью. В Москве и Ленинграде процент беременностей, закончившихся абортом, вырос с 11 % в первой группе до 18 % во второй и до 22 % в третьей. В сельской местности этот показатель увеличился