Венеция. История воды и суши - Алессандро Мардзо Маньо

но не остановились. Командующий фортом Сант-Андреа (который впервые за сто лет существования исполнил свою функцию) Доменико Пиццамано отправил навстречу французам два судна, напомнив о строжайшем запрете на вход в порт для иностранных военных кораблей. Два французских корабля развернулись, а небольшое судно «Освободитель Италии» продолжило свой путь. Оно столкнулось с галеотой Альвизе Висковича, венецианцы поднялись на борт и начали палить во всех без разбора. Ранение получил и рыбак из Кьоджи, хотя он кричал, что является венецианцем; позднее он умер от ран в больнице. Тем временем портовая артиллерия тоже открыла огонь по французскому кораблю. В результате пятеро французов были убиты, а остальные члены экипажа попали в плен. Сенат одобрил действия Пиццамано и наградил его, а также его людей за точное следование приказу.

После Лидо и Вероны Бонапарт перестал скрывать свои намерения в отношении республики. Для объявления войны он ждал только повода, и теперь их было предостаточно: французская кровь пролилась и в Вероне, и в порту Лидо. 25 апреля Наполеон принял в Граце двух прибывших для переговоров венецианских патрициев, Франческо Дона и Леонардо Джустиниана, и заявил им: «Я больше ничего не хочу слышать ни о Сенате, ни об Инквизиции. Для Венеции я стану Атиллой».

Из Граца Бонапарт поехал в Триест, где 29 апреля в доме правителя города его приветствовали многочисленные консулы. В их числе был и дипломатический представитель Венеции Джованни Баттиста Калегари. Наполеон обошелся с ним с максимальной суровостью, обвинив венецианцев в смерти французов и выставив его из комнаты в присутствии значительного количества людей. Консул Испании дон Карлос де Леллис сообщал об этом эпизоде правительству Мадрида: «Генерал его принял и выразил свое удивление тем, что представитель столь недостойного правительства рискнул предстать перед ним. Консул попытался оправдаться, но генерал сказал: „Молчи, несчастный, и уходи!“» Сам Калегари так рассказывал об этой встрече: «Я шел к двери, на которую он мне указал, и услышал, как он добавил: „Они все подлецы“, что слышали все присутствующие и особенно два неаполитанца. За два шага до выхода, услышав это оскорбление, я обернулся и сказал: „Это неправда“, и вышел».

На следующий день, 30 апреля, Наполеон писал Директории: «Я дам им урок, которого они не забудут. <…> Чтобы французскую кровь уважали в Европе, пример Венеции должен быть ужасным; должна пролиться кровь». Из Триеста Наполеон отправился в Пальманову, чтобы начать оккупацию венецианских земель в соответствии с Леобенским договором.

В крепости еще находился венецианский генеральный проведитор Одоардо Коллальто, но венецианский гарнизон был заменен французским в течение пары недель.

Бонапарт подписал объявление войны Светлейшей республике. В своем «Манифесте» он обвинил венецианцев в том, что «повсюду течет французская кровь», и приказал своим генералам «поступать с войсками Венецианской республики как с врагами и распорядиться о снятии во всех материковых городах изображений льва святого Марка». Последнее привело к уничтожению тысяч львов, а также к появлению некоторых странных диковинок, таких как якобинский лев в местечке Портобуфале между Тревизо и Порденоне, в открытой книге которого традиционная надпись Pax tibi Marce evangelista meus была заменена более политкорректной для того времени: «Права и обязанности человека и гражданина».

«Манифест» был подписан в Пальманове 2 мая, но на самом деле новость об этом распространилась раньше. Чтобы попытаться умиротворить французов, была создана чрезвычайная магистратура — Конференция, которую Ипполито Ньево назовет «похоронной магистратурой, коллегией могильщиков умирающей республики».

Синьория подчинилась требованиям французского генерала и арестовала трех государственных инквизиторов — Агостино Барбариго, Каттерино Корнера и Анджело Марию Габриэля, — а также командующего фортом Сант-Андреа Доменико Пиццамано (его генерал Жан Матье Серюрье освободит в конце 1797 года, еще до передачи Венеции Австрии, «как солдат солдата», поскольку Пиццамано лишь выполнял приказ). Разумеется, Наполеону этого было недостаточно.

Исследователи много спорили, могла ли Венеция сопротивляться французам. Да, она могла бы это сделать, если бы захотела: для обороны было готово примерно 200 военных кораблей и вооруженных судов, в городе находилось 10 тысяч словенцев и 3 тысячи итальянцев, а также около 800 артиллерийских орудий. Кроме того, у французов не было артиллерии достаточной дальности для поражения города из лагуны (в отличие от австрийской артиллерии в 1848 году). Однако Синьория приказала ответственному за оборону города Томмазо Кондульмеру, который и так не отличался смелостью, не оказывать сопротивления французам, если они войдут в Венецию. Словенцев отправили в Лидо, они считались опасными «из-за их ненависти к французам»: Никколо IV Морозини должен был эвакуировать их в Далмацию.

Так настал день последнего заседания Большого совета. Оно состоялось в пятницу 12 мая 1797 года. Сам факт, что заседание проходило не в воскресенье, был необычным. Кроме того, не было нужного числа патрициев: на заседании присутствовало 537 человек, а должно было быть около 600 (в связи с чем несколько лет назад в Совет Европы было даже подано обращение о признании недействительным решения о конце республики).

Ипполито Ньево слышал рассказ о том драматическом заседании от своего деда по материнской линии Карло Антонио Марина (он был первым мужем Изабеллы Теотоки Альбрицци). Вот как он описывает эти события в «Исповеди итальянца»: «Вдруг раздались мушкетные выстрелы; дож замер в смятении, а затем спустился по ступенькам трона. Перепуганные патриции вокруг него кричали: „Голосовать!“ Снаружи кричал народ. Суматоха и смятение нарастали. Восстали словенцы! (Уезжая, они залпами прощались с неблагодарной Венецией.) Заговорщиков шестнадцать тысяч! <…> Народ жаждет крови знати! <…> Так началось голосование. Пятьсот двенадцать голосов одобрили еще не прочитанную часть, в которой содержались отказ от власти аристократов и утверждение временного муниципалитета. <…> Дож устремился в свои комнаты, по пути сбрасывая знаки отличия и приказывая, чтобы их сняли со стен; многие следовали его примеру. Те, кто выходил на площадь, прежде всего сбрасывали парик и тогу патриция».

Последний дож Венеции

Бернардино Кастелли. «Портрет дожа Людовико Манина». 1789–1797

Город шумел. «Все бегали как безумные и кричали: „Да здравствует святой Марк!“ — требовали этих выкриков от прохожих и били тех, кто отказывался». Начались столкновения, в которых погибли некоторые протестующие, итальянские войска обстреливали солдат-далматинцев, хотя теоретически они были на одной стороне.

Британский посол Ричард Уорсли писал: «Днем в Венеции толпа за несколько часов разграбила дома 12 семей. На следующий день были разрушены 147 домов». Также он сообщает об аресте 30 человек и о военных отрядах, которые охраняли иностранные дипломатические представительства.

Приход французов

«Имею честь сообщить вам, генерал, что всю ночь войска под моим командованием грузились на корабли