Развод по приказу. Измена по любви - Виолетта Весна

— Теперь да.

— Не говорите так, будто до этого было нормально.

— До этого было терпимо.

— Я начинаю ненавидеть это слово.

— Запомню.

И вот это маленькое, почти обычное, чуть не заставило меня расплакаться.

Не камера. Не задержание. Не Горицкий. А то, что он снова мог говорить со мной так, будто мы стоим не в дисциплинарном блоке, а на остановке под дождем, где я криво клею ему пластырь.

Рахманов тем временем отдавал распоряжения. Людей Горицкого вывели из комнаты. Агата сохранила копии бумаг. Милана уже диктовала кому-то по телефону заявление о незаконном давлении на свидетеля.

Владислав стоял у стола с тем самым объяснением в руке.

Он смотрел на Рената.

— Ты не подписал.

Ренат ответил спокойно:

— Нет.

— Хотя мог выйти.

— Не один.

Между ними повисла пауза.

Не враждебная. Новая.

Владислав медленно кивнул.

— Спасибо.

Ренат не сразу ответил.

— Не за вас.

— Знаю.

— И не против вас.

— Это тоже знаю.

Я смотрела на них и понимала: это не примирение. Не дружба. Не красивый жест двух мужчин вокруг женщины.

Это было важнее.

Они впервые говорили не как соперники в чужой грязной истории, а как люди, которые оба обязаны правде. Пусть с разной ценой. Пусть один слишком поздно, другой слишком дорого.

Рахманов подошел ко мне.

— Таисия Владиславовна, голос Селивана сейчас оформляют как вновь выявленный материал. Нужно будет ваше подтверждение, что Никита мог оставить флешку вам добровольно, без давления.

— Подтвержу.

— И еще. В записи есть фраза о выводе слабого места из статуса. Это напрямую связывает ваш развод с действиями Горицкого. Вы понимаете, что после этого ваша личная жизнь окончательно станет частью дела?

Я посмотрела на Рената.

Потом на Владислава.

Потом на лист, где из меня пытались сделать слабое место, инструмент, мотив, ложь.

— Она уже стала, — сказала я. — Теперь пусть хотя бы станет правдой.

Рахманов кивнул.

Мы вышли из дисциплинарного блока через двадцать минут.

Ренат шел рядом со мной. Без наручников. Пока не свободный полностью, но уже не изолированный. С ним должен был работать адвокат, он должен был дать официальные показания, и Горицкий еще не был задержан. Но дверь за его спиной закрылась не так, как хотели те, кто привез его сюда.

На улице дождь почти закончился.

Над базой висело низкое серое небо. Учебные башни стояли мокрые, темные. Вдалеке виднелся тот самый корпус нижнего уровня, где Эмиль слышал, как его превращают в маршрут.

Ренат остановился у ступеней.

— Вы не должны были приезжать.

Я устало посмотрела на него.

— Только не начинайте. Мы уже проходили мужскую арию «опасно, не надо, я сам».

Он опустил взгляд.

— Я хотел сказать другое.

— Что?

— Я боялся, что вы приедете.

— Почему?

— Потому что тогда понял бы, что мне есть что терять.

Слова были тихими.

Не для Рахманова, не для Владислава, не для Миланы. Только для меня.

Я не нашла ответа сразу.

Владислав стоял в нескольких метрах, разговаривал с Агатой. Но по тому, как он чуть повернул голову, я поняла: услышал не слова, а тон. Достаточно.

Я шагнула ближе к Ренату.

— А теперь?

Он посмотрел на меня.

— Теперь уже поздно делать вид, что нет.

Где-то позади Милана громко сказала:

— Если вы двое сейчас начнете разговаривать глазами, я напомню, что у нас Горицкий на свободе и пачка заявлений не написана.

Я закрыла глаза и впервые за весь день почти рассмеялась.

Не от веселья.

От жизни, которая упрямо возвращалась даже сюда, на мокрые ступени базы, где слишком много людей когда-то не услышали слово «нет».

Рахманов вышел из корпуса с телефоном в руке.

Лицо у него было мрачным.

— Горицкий исчез.

Все повернулись к нему.

— Как исчез? — спросил Владислав.

— После брифинга он не вернулся в управление. Машину нашли у старого выезда с трассы. Водитель без сознания, сам Горицкий пропал. Но перед уходом он отправил один файл в закрытый канал руководства.

— Какой файл? — спросила Агата.

Рахманов посмотрел на меня.