2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков

Демьян Бедный приехали на строительство в конце марта или, вероятнее, в начале апреля 1931-го. Вместе с ними приехал нарком просвещения Андрей Сергеевич Бубнов. Это позволяет уточнить дату: 6 апреля нарком выступал на пленуме Магнитогорского горкома партии.[793]

Творческую встречу с Демьяном Бедным открывал сам начальник Магнитостроя Яков Семенович Гугель.

На Магнитке были и собственные поэты, воспевавшие социалистическое строительство. В 1932-м выйдет их сборник под названием “Рождение чугуна”. Одного из них, Бориса Ручьева, пригласят в Москву на II Всероссийское совещание молодых поэтов РАППа. Магнитка для Бориса Ручьева будет одной из главных тем. Он и на Колыме, в лагере, будет слагать песни о Магнит-горе:

Над моим усталым сердцем

пусть же, здравствуя, живет

всю планету громовержцем

потрясающий завод.

Как сердца стучат машины,

сплав бушует огневой,

и да будут нерушимы

основания его.

Ибо в годы сотворенья

я вложил в них долей тонн —

камень личного граненья,

вечной крепости бетон.

А для Демьяна Бедного Магнитка была темой проходной. Он пробыл на стройке недолго: выступил, посмотрел, “вдохновился” и уехал. Катаев задержался – на две недели. Потом съездил в Москву, получил необходимые документы, вернулся на Магнитку и остался – уже надолго. На год, полагает Сергей Шаргунов, до весны 1932-го.[794] Но Катаев пишет, что провел на строительстве “четыре месяца в качестве специального корреспондента”.[795]

Он задумал роман об одном дне из жизни Магнитостроя. За этот день нужно показать и размах социалистического строительства, и трудовые подвиги, которые совершают живые люди, а не идеальные плакатные герои. За работой Катаев даже “нарисовал на большом листе бумаги циферблат”, который висел у него перед глазами, пока шла работа над романом. “На циферблате всё было точно расчислено по часам, минутам и даже секундам. Точка отсчета – половина седьмого утра”.[796]

Критики заметят и оценят мастерство Катаева: “Не без некоторого щегольства развертывает свой роман В. Катаев. Он нарочито разбрасывает пестрый веер линий в начале романа для того, чтобы потом связать их все в один узел”, – писал литературовед Иван Анисимов в “Литературной газете”[797].

Инженер Давид Львович Маргулиес[798] не просыпается от звонка будильника – он уже не спит, потому что не может доверить “такому, в сущности, простому механизму, как часы, такую драгоценную вещь, как время”. Его с самого утра, а то и со вчерашнего вечера занимает один вопрос: можно ли побить рекорд, который поставили в Харькове, – 308 замесов бетона за одну смену. На строительстве все только и говорят о харьковском рекорде. Инженер Налбандов, ретроград и завистник, не верит в рекорды и всячески мешает прогрессивному инженеру. Маргулиеса неожиданно поддерживает американский инженер с “полтавскими усами” Томас Джордж Биксби, которого на русский лад все называют Фомой Егоровичем. “Славный парень”, по определению Маргулиеса, однако слишком привязан к своим деньгам. Но капиталистическое общество не может принести человеку счастья, и потому в финале романа американский инженер с ужасом узнаёт о банкротстве банка, в котором он хранил все свои сбережения.

Между тем к бригадиру бетонщиков Ищенко, которому Маргулиес поручит побить харьковский рекорд, приезжает жена на последнем сроке беременности. Как сказали бы писатели позапрошлого века, на сносях. У нее начинаются роды. Ищенко везет жену в роддом, на другой конец Магнитостроя – отдельный сюжет, введенный Катаевым для большего драматизма. Сдав жену с рук на руки акушерке, Ищенко мчится на свой участок – ставить рекорд. Но приходит сообщение с Кузнецкстроя: бетонщики уже побили харьковский рекорд, сделав за смену невероятные 402 замеса. Однако Маргулиес, Ищенко и десятник Вайнштейн не падают духом, продолжают идти к своей цели. Рекорды Харькова и Новокузнецка побиты: бригада Ищенко сделала 429 замесов. Конкурирующая с ней бригада Ханумова собирается на следующий день побить и этот рекорд, но ее останавливает Маргулиес – рекорд должен быть научно обоснован.

Катаев не выдумал эту историю. Еще в годы военного коммунизма новые власти столкнулись с проблемой, как стимулировать рабочих. Логичное и естественное решение – хозрасчет и оплата по труду. К этому решению придут уже в тридцатые годы, стахановцев и ударников начнут поощрять премиями и высокими зарплатами. Но как признать эффективность этого, в сущности, капиталистического метода?[799] А потому через средства пропаганды – от газет и набиравшего популярность радиовещания до художественной литературы – в умы людей внедряли совершенно идеалистические понятия: социалистическое соревнование, трудовые рекорды, трудовая честь. Как пели в уже послевоенной песне из фильма “Кубанские казаки”:

Не награды нас прельстили,

Это скажет вам любой.

Мы хлеба свои растили

Ради чести трудовой.

Перевыполнение нормы, рекорды – из главных тем советского кинематографа тридцатых. Об этом и “Богатая невеста”, и “Трактористы”. Советских трудящихся призывали работать много и быстро. Почему быстро? Катаев объясняет это словами из речи Сталина на первой Всесоюзной конференции работников социалистической промышленности от 4 февраля 1931 года. Процитирую эти слова и я, но не по роману Валентина Петровича, а сразу по оригиналу:

“Задержать темпы – это значит отстать. А отсталых – бьют. Но мы не хотим оказаться битыми. Нет, не хотим! История старой России состояла, между прочим, в том, что ее непрерывно били за отсталость. Били монгольские ханы. Били турецкие беки. Били шведские феодалы. Били польско-литовские паны. Били англо-французские капиталисты. Били японские бароны. Били все – за отсталость. За отсталость военную, за отсталость культурную, за отсталость государственную, за отсталость промышленную, за отсталость сельскохозяйственную. <…> Таков уже закон эксплуататоров – бить отсталых и слабых. Волчий закон капитализма. Ты отстал, ты слаб – значит, ты не прав, стало быть, тебя можно бить и порабощать. Ты могуч – значит, ты прав, стало быть, тебя надо остерегаться. Вот почему нельзя нам больше отставать”.[800]

На эти слова товарища Сталина можно бы и возразить. Вспомнить, как бежали “турецкие беки” от чудо-богатырей Суворова, потомки “шведских феодалов” капитулировали перед войсками Петра Великого, а “французские капиталисты” в 1814-м любовались донскими казаками на мостовых Парижа.

Однако возразить товарищу Сталину никто не решился.

Гонку за трудовыми рекордами Катаев тоже не придумал. “Социалистическое соревнование между отдельными лицами, цехами и целыми бригадами поощрялось, и оно, несомненно, способствовало увеличению выпуска продукции и производительности труда. Отчасти это было адекватным заменителем мотивов капиталистического соревнования, действующего во всём остальном мире”[801], – писал американский рабочий Джон Скотт. Советский инженер Антонина Пирожкова это подтверждает.