2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков

некоторое время превращалась над головой в плотное облако, моросящее теплым дождиком на головы и лица пассажиров, которые в ужасе затыкали пальцами уши и разевали рты, для того чтобы спасти свои барабанные перепонки, как в мире воцарялась тишина. Поэтому пароходный гудок всегда ассоциировался с внезапно наступившим на рейде безмолвием, с всеобщей подавляющей глухотой.

<…> Пароходы превращались в живые существа, в железных женщин с серьгами якорей в оглохших ушах”.[737]

Художественный образ получился одновременно и неожиданным, и узнаваемым, точно отражающим реальность. Футурист Маяковский вдруг оказался близок ученику Бунина. Бунин терпеть не мог “декадентов” (символистов), а футуристы были в его глазах “просто уголовные типы, беглые каторжники…”[738]. Для Катаева классика и модернизм были вторичны. Много лет спустя он напишет в “Траве забвенья”: “По-моему, не существует никаких литературных направлений. Есть одно только направление в искусстве: всепокоряющая гениальность. Даже просто талант. И – воображение”.[739] А в 1913-м или 1914-м Катаев не сразу и запомнил фамилию Маяковского. Но мастерство неизвестного поэта – оценил.

Дореволюционный Маяковский любил эпатировать публику не только стихами, но и одеждой, поведением, тем, что сейчас называли бы акционизмом. В январе 1914-го футуристы – Бурлюк, Каменский, Маяковский – гастролировали в Одессе. Поэты выступали с “черными вопросительными знаками и синими треугольниками на лицах”[740], а кассиршу разрисовали совсем по-супрематистски: голубой треугольник над переносицей, на одной щеке синий квадрат, на другой – красный, а нос и губы в золотой краске.

В 1921 году Катаев и Олеша пришли на выступление Маяковского в Харькове. Олеша ожидал, что на сцену выйдет богемный “человек театрального вида”, “почти буффон”, рыжеволосый, как цирковой клоун. “…Вышел, в общем, обычного советского вида, несколько усталый человек, в полушубке с барашковым воротником и в барашковой же, чуть сдвинутой назад шапке”.[741]

Катаев уточняет: не полушубок, а зимнее полупальто до колен. Воротник из черного каракуля. А каракулевая шапка “неглубокая”, круглая, “несколько сдвинутая на затылок”.

“Тотчас же стало понятным, – продолжает Олеша, – что этот человек хоть и знаменитый поэт, но вышел сейчас не пожинать лавры, а вышел работать”.[742]

Поэт читал самые революционные свои стихи. Начал “Левым маршем”:

Разворачивайтесь в марше!

Словесной не место кляузе.

Тише, ораторы!

Ваше

слово,

товарищ маузер.

Так у Катаева и Олеши возник новый образ Маяковского – революционера, фанатичного и безжалостного большевика, но гениального поэта. Маяковский их буквально завораживает.

Тогда, в Харькове, он прочитал полностью свою поэму “150 000 000”. “Чугунно шагая по эстраде”, Маяковский “как будто вдруг выхватил из кармана на бедре пистолет и направил его в зрительный зал”[743]:

Пули, погуще!

По оробелым!

В гущу бегущим

грянь, парабеллум!

Катаев, вспоминая тот поэтический вечер, цитирует самые людоедские строки:

Жаром,

жженьем,

железом,

светом,

жарь,

жги,

режь,

рушь!

<…>

Мы

тебя доконаем,

мир-романтик!

<…>

Стар – убивать.

На пепельницы черепа!

В Харькове Катаев с Олешей оставались только слушателями. Их знакомство с Маяковским состоялось уже в Москве, в редакции “Огонька”. Со временем Катаев и Маяковский стали приятелями. Маяковский приходил к Валентину Петровичу в гости в Мыльников переулок, потом в квартиру в Малом Головином переулке. Новая квартира была на первом этаже, и летним днем Маяковский мог прийти под окно, постучать палкой: “Катаич! Вы дома?”

У Катаева поэт познакомился с Тамарой Коваленко, сестрой жены Валентина Петровича. В архиве Людмилы Коваленко, воспитанницы Катаева и Анны Коваленко, Сергей Шаргунов обнаружил письмо Тамары к матери: “Мой друг Володя (Маяковский) уехал за границу, выяснились очень забавные подробности, оказывается, этот малютка (в сажень ростом) был в меня влюблен, писал стишки и вопче. Читал их всем, кроме меня, боялся, он думал, что я буду смеяться”.[744]

А Катаев бывал у Маяковского и в Лубянском проезде, и у Бриков в многокомнатной квартире в Водопьяном переулке, которая вообще-то была выделена Маяковскому. Лиля Брик Катаева и Олешу не любила, даже боялась. “Встретили Олешу с Катаевым – едут в Одессу – небритые, вид подозрительный. Не хотела бы встретиться ночью!”[745] – записала она в дневнике 9 декабря 1929 года. А 31 июля 1929 года писала Маяковскому:

“Володик, очень прошу тебя не встречаться с Катаевым. У меня есть на это серьезные причины. <…> Еще раз прошу – не встречайся с Катаевым. 9-го еду на две недели в Одессу – Ося за мной заедет.

Целую <кошечка>”.[746]

Тем не менее, до конца дней Маяковский охотно обедал с Катаевым, играл в карты, ходил на ипподром (совершенно буржуазное заведение, удивительным образом сохранявшееся все годы советской власти). А Катаев считал Маяковского одним из своих учителей, вторым после Бунина.

“Современные любовники не стреляются”

Близкое знакомство с Маяковским помогло Катаеву иначе увидеть поэта. Не клоун, не скандалист, эпатирующий публику, и не фанатичный большевик – образ усложняется, и даже внешность воспринимается иначе. Оказывается, и глаза Маяковского красивые, “по-украински темно-карие” и почему-то “несколько женские”, и ранимый он, и болезненный (всё время простужается), и мнительный. Южанин, он за четверть века так и не привык к московскому климату. Его дыхание “гриппозное”, он “часто сморкался, его нос с характерной бульбой на конце клубнично краснел”.[747] Носил с собой кусочек мыла и салфетку, мыл руки только им – боялся заразиться, что в те годы казалось странностью. Постепенно уходила молодость, и Катаев замечает, как Маяковскому “трудно переваливать года”, вспомнив строчку из стихотворения “России”:

Ржут этажия.

Улицы пялятся.

Обдают водой холода.

Весь истыканный в дымы и в пальцы,

переваливаю года.

Сразу после смерти автора “Во весь голос” назовут “певцом пролетарской революции”[748], “крупнейшим революционным поэтом”, “великим революционным поэтом-борцом”[749]. Но еще недавно многочисленные враги, завистники и просто критики, не любившие творчество Маяковского, ругали его нещадно, часто грубо и несправедливо, – боролись с “маяковщиной”. Громили отличную, актуальную пьесу “Баня”, находя самые нелепые поводы: украинофила и убежденного интернационалиста обвинили в русском “великодержавном шовинизме” всего лишь за украинский акцент у одного из отрицательных персонажей – Оптимистенко. Вполне русская речь и русское происхождение главначпупса Победоносикова, главного отрицательного героя, возражений не вызывали.

“– Слушайте, Катаич, что они от меня хотят? – спрашивал он почти жалобно.