2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков

“Попробуйте перечитать его прозу, – советовал Ильф Петрову, – здесь всё отлично”.

Ильф очень любил Маяковского. Его всё восхищало в нем. И талант, и рост, и голос, и виртуозное владение словом, а больше всего – литературная честность”.[722]

Ильф читал Маяковского даже в последние дни своей жизни. Если Толстой и Достоевский умерли с Евангелием в руках, то Ильф, можно сказать, умирал с томиком Маяковского.

“Собственно, в какой-то степени Маяковский был нашим вождем. Его честность, прямота, непримиримость к бездарностям”[723], – писал Евгений Петров в набросках к воспоминаниям об Ильфе. Правда, эти слова появились уже после того, как Сталин назвал Маяковского “лучшим и талантливейшим поэтом нашей эпохи”. Но черновики к “Золотому теленку” написаны на пять-шесть лет раньше слов Сталина, и вот что сказано там о похоронах Маяковского, на которых должен был появиться и Остап Бендер:

“Начальник милиции, извиняясь за беспорядок:

– Не имел опыта в похоронах поэтов. Когда другой такой умрет, тогда буду знать, как хоронить.

И одного только не знал нач. милиции – что такой поэт бывает – раз в столетье”.[724]

Между тем до сих пор живет миф, будто Ильф и Петров высмеяли Маяковского, выведя его в образе Никифора Ляписа-Трубецкого. Среди приверженцев этого мифа замечательные ученые, доктора наук Михаил Одесский и Давид Фельдман. Они даже назвали главу в своей книге “Миры Ильфа и Петрова” “Литхалтурщик Маяковский”. “…Карикатура на Маяковского угадывается прежде всего в поэте Никифоре Ляписе-Трубецком, невежественном халтурщике, всегда готовом к выполнению «социального заказа»”[725], – считают Одесский и Фельдман.

Надо крепко не любить автора “Мистерии-буфф”, чтобы найти в нем нечто общее с бездарным рифмоплетом и халтурщиком.

Никифор Ляпис-Трубецкой – неудачник. Таланта у него нет, все это отлично знают, и Ляпису приходится клянчить несколько рублей даже в газете “Станок”, где его презирают.

Владимир Маяковский не только гениальный, но и чрезвычайно востребованный поэт. В сентябре-октябре 1927 года, когда Ильф и Петров работали над своим первым романом[726], Маяковского печатают “Труд”, “Комсомольская правда”, “Рабочая Москва”, “Вечерняя Москва”, “Ленинградская правда” – большие, влиятельные газеты с огромными тиражами.

Выступления поэта собирали огромные залы в Москве, Ленинграде, Пятигорске, Кисловодске, Ессентуках. “Мы вас любим… Приезжайте еще! – сказала бойкая девушка, взметнула кудрями и подала ему цветы”.[727]

В Москву возвращался в одном вагоне с товарищем Подвойским, первым (еще до Троцкого) наркомом по военным делам. Маяковский читал ему поэму “Хорошо!”, и товарищ Подвойский внес даже одну поправку.[728] В столице на авторское чтение поэмы пришел нарком просвещения товарищ Луначарский. Госиздат выпустил “Хорошо!” отдельным изданием и переиздал поэму “Владимир Ильич Ленин”, Маяковский сдал в издательство шестой том своего собрания сочинений.

Василий Качалов, живая легенда МХАТа, написал поэту: “Тщетно пытался позвонить Вам по телефону – очень хотелось сказать Вам спасибо за Ваше «Хорошо!». На Кузнецком с Вами встретился нос к носу, дернулся было к Вам, чтобы с благодарностью Вашу руку пожать, но застенчив я – не решился”.[729]

Итак, собрание сочинений в Госиздате, публичные выступления, цветы от девушек, а вместо унизительной беседы с журналистом Персидским – почтительное внимание Луначарского и Подвойского.

Огромных гонораров Маяковскому хватало на красивую жизнь: “…у него у первого из нас появился автомобиль – вывезенный из Парижа «рено»”[730], – писал Валентин Катаев. Ляпис о таком и мечтать не мог.

И хотя в Ляписе-Трубецком регулярно ищут черты то одного, то другого поэта, у него был прямой литературный предшественник – всё тот же Ниагаров из рассказа Валентина Катаева “Ниагаров-журналист”:

“– Товарищ Ниагаров! Вы не человек, а вихрь. В двух словах – гоните сочный, выпуклый, яркий и незабываемый очерк из жизни моряков. Наша газета «Лево на борт» щедро заплатит вам. Можете? Когда будет готово? <…>

Через пять минут Ниагаров загнал редактора в правый угол.

– Ну-с, прошу убедиться. <…> «Мертвая зыбь свистела в снастях среднего компаса. Большой красивый румб блистал на солнце медными частями. Митька, этот старый морской волк, поковырял бушпритом в зубах и весело крикнул: “Кубрик!” <…>»

Во втором этаже Ниагаров сказал редактору:

– Что у вас тут? Газета «Рабочий химик»? <…> Вот, готово. Ну-с, старина, слушай: «Старый химический волк Митя закурил коротенькую реторту и, подбросив в камин немного нитроглицерину, сказал: “Так что, ребята, дело – азот”»”.[731]

Маяковский прочитал “Двенадцать стульев” в 1928-м и публично назвал “замечательным романом”.[732] В этом же выступлении он вспомнил Никифора Ляписа-Трубецкого, точнее, его героя – “классического Гаврилу”, который “то порубал бамбуки, то испекал булки”.[733]

Маяковский часто повторял шутку Ильфа: “Марк Аврелий не еврей ли?” А Ильф рассказывал, как Маяковский ночью шел “по Мясницкой и вдруг увидел золотую надпись на стекле магазина: «Сказочные материалы». Это было так непонятно, что он вернулся назад, чтобы еще раз посмотреть на надпись. На стекле было написано «Смазочные материалы»”.[734] Вот только неясно: Ильф шёл тогда по Мясницкой вместе с Маяковским или просто записал эту историю с чужих слов? Катаев бы так не написал. Он написал бы: “Мы с Маяковским шли по Мясницкой” или “Мы с Командором…”.

Насколько я знаю, ни Ильф, ни Петров не играли с Маяковским в карты, не проводили вечера в дружеских застольях. Наверное, всё дело в характере. “Женя, я принадлежу к людям, которые любят оставаться сзади, входить в дверь последними”[735], – говорил Илья Ильф своему другу и соавтору. “Постепенно и я стал таким”, – утверждал Евгений. Всё же – не совсем таким. Но в отношениях с Маяковским Ильф и Петров были скромны. Они оставались его читателями, поклонниками, не претендуя на многое.

Другое дело – Валентин Катаев.

Маяковский в жизни Валентина Катаева

В 1913-м или 1914 году Катаев взял в руки твердую квадратную книжку “в обложке из цветных обоев”, напечатанную на “толстой синей бумаге, почти картоне”. Это был второй и последний выпуск футуристического альманаха “Садок Судей”. На шестьдесят второй странице альманаха Катаев нашел два небольших стихотворения Маяковского. Валентина потрясли две строчки:

В ушах оглохших пароходов

горели серьги якорей.

Это финал стихотворения “Отплытие”.[736]

“Поразительно яркое изображение порта” увидел Катаев в этих строчках “и услышал так хорошо <…> знакомый пароходный гудок столь низкого, басового тона и столь пронзительно свистящей силы, что едва он начинал гудеть, как из брандспойта выпуская струю прозрачно-раскаленного пара, которая лишь через