2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков

Частная торговля доживает последние дни. В октябре 1931 года ее вообще запретят. Теперь директор магазина, товаровед, продавец совершенно не заинтересованы в продажах: “…покупатель спрашивает головной убор, а продавец лениво выбрасывает на прилавок лохматую кепку булыжного цвета. Ему всё равно, возьмет покупатель кепку или не возьмет. Да и сам покупатель не очень-то горячится, спрашивая только для успокоения совести: «А может, другие есть?» – на что обычно следует ответ: «Берите, берите, а то и этого не будет»”.

Вполне понятно, отчего так бедно одеты служащие в Черноморске. У них и средств лишних нет, да и купить негде и нечего: “…ночная рубашка с закатанными выше локтей рукавами, легкие сиротские брюки”, “сандалии или парусиновые туфли”. Старик Синицкий пишет свою шараду в стихах “на листе, вырванном из бухгалтерской книги с надписью «дебет»” – с писчей бумагой в СССР тоже плохо. “Нежная и удивительная” Зося Синицкая носит “шершавое пальто короче платья”. Такое сочетание называлось “из-под пятницы суббота” и считалось несуразным и неряшливым. Но у Зоси просто нет возможности одеться прилично.

Среди простых советских людей иностранец выглядит аристократом. Экипаж “Антилопы” встречает странный автомобиль с тремя пассажирами, “из которых двое имели надменный заграничный вид. Третий, судя по одуряющему калошному запаху, исходившему от его резинотрестовского плаща, был соотечественник”. Ильф и Петров не выдумывают этих реалий, просто, как и положено сатирикам, обыгрывают известное и привычное. Когда Остап Бендер наконец-то получит от гражданина Корейко миллион, первым делом он купит подержанный заграничный костюм.

Читатели “Золотого теленка” не упрекали Ильфа и Петрова в очернении советской действительности. Всё было именно так. И бедная одежда, и пустые полки магазинов, и равнодушие работников торговли, и бросавшееся в глаза материальное превосходство иностранцев над советскими людьми. Грустная правда веселой книги.

При всем том Ильф и Петров были совершенно советскими писателями, советскими людьми. Они пытались написать идеологически выдержанный роман, не враждебный большевистской власти. Даже в сатирическом романе воспевают стройки первой пятилетки, просто читатели обычно не обращают внимания на эти эпизоды. А они есть. Чего стоит описание порта в Черноморске: “…легко поворачивались краны, спуская стальные тросы в глубокие трюмы иностранцев, и снова поворачивались, чтобы осторожно, с кошачей любовью пустить на пристань сосновые ящики с оборудованием Тракторостроя. Розовый кометный огонь рвался из высоких труб силикатных заводов. Пылали звездные скопления Днепростроя, Магнитогорска и Сталинграда. На севере взошла Краснопутиловская звезда, а за нею зажглось великое множество звезд первой величины. Были тут фабрики, комбинаты, электростанции, новостройки. Светилась вся пятилетка, затмевая блеском старое, примелькавшееся еще египтянам небо”.

Героев окружает советский мир. На стенах висят плакаты о вредности рукопожатий. На этикетке коробка́ спичек изображен “самолет с кукишем вместо пропеллера и надписью «Ответ Керзону»”. Под руководством Скумбриевича создаются кружки и ячейки добровольных обществ, которые должны были “споспешествовать развитию авиации, химических знаний, автомобилизма, конного спорта, дорожного дела, связи с деревней и узниками капитала, а также скорейшему уничтожению неграмотности, беспризорности, религии, пьянства и великодержавного шовинизма”. Правда, все эти кружки и ячейки или только “вырабатывали перспективные планы”, или существовали “в воспаленном воображении членов месткома”. Но это само по себе характерная примета времени, как и уравнивание пьянства с религией и “великодержавным шовинизмом”. Русским, разумеется.

Враги большевистской власти всегда выглядят жалко. Писателей даже упрекали в этом. Мол, недооценивают классовых врагов. Комичны члены “Союза меча и орала” в “Двенадцати стульях”. Комичен монархист Фёдор Никитич Хворобьев в “Золотом теленке” – тот самый, что мечтал пусть даже во сне увидеть “Пуришкевича, патриарха Тихона, ялтинского градоначальника Думбадзе или хотя бы какого-нибудь простенького инспектора народных училищ”, а ему всё снились да снились “членские взносы, стенгазеты, совхоз «Гигант», торжественное открытие первой фабрики-кухни” и иные реалии советской власти.

Для современного читателя слово “чистка”, скорее всего, ассоциируется с арестами и сталинским террором. Но в “Золотом теленке” речь идет о чистке в конторе “Геркулес”, погрязшей в коррупции и бюрократизме. Чистка у Ильфа и Петрова – важное мероприятие, благая и очистительная сила. Именно от чистки скрывается в сумасшедшем доме бухгалтер Берлага, замешанный в разных махинациях. В палате с ним сидят враги коммунистической власти. Человек-собака – “крупный нэпман, невзначай недоплативший сорока трех тысяч подоходного налога” (это “грозило вынужденной поездкой на север”). Усатый мужчина, выдававший себя за голую женщину, – просто “мелкий вредитель, который не без основания опасался ареста”. А Юлий Цезарь, бывший присяжный поверенный Старохамский, автор выражения “И ты, Брут, продался большевикам”, спасался в сумасшедшем доме от ненавистной ему власти. Так что “Ярбух фюр психоаналитик”, шестнадцатая глава “Золотого теленка”, в идейном смысле безупречна. Сам товарищ Ягода мог бы одобрить, прочитай он роман.

Между тем у “Золотого теленка” нет ничего общего с типичной советской агиткой. Вот знаменитая сцена: “Антилопу-Гну” наконец-то нагоняют участники автопробега. “Настоящая жизнь пролетала мимо, радостно трубя и сверкая лаковыми крыльями. Искателям приключения остался только бензиновый хвост. И долго еще сидели они в траве, чихая и отряхиваясь”.

Символика очевидна и даже чересчур прямолинейна. Вот только кто проехал мимо, кто участвовал в автопробеге? Какой-то Клептунов, которого Остап якобы “снял с пробега”. А еще профессор Песчаников, товарищ Нежинский и писательница Вера Круц. Кто они такие, кому они нужны, кроме немногих литературоведов, что любят искать и, как им кажется, находить прототипов даже самых проходных персонажей? Нет, настоящая жизнь осталась в “Антилопе”. Каждый из членов ее экипажа – живой, самобытный человек. И читатель симпатизирует наивному Балаганову, честному Козлевичу, суетливому, но забавному Паниковскому; миллионы людей повторяют их фразы: “Узнаю брата Колю!”; “Я год не был в бане, меня девушки не любят”. “Вы жалкая, ничтожная личность”; “Пилите, Шура, пилите!”. Даже Васисуалий Лоханкин, даже эпизодический Птибурдуков остались в памяти читателей. Что же говорить о главном герое!

Известный анахронизм “Золотого теленка”: действие происходит в 1930 году, Остапу Бендеру тридцать три года. Но в 1927-м ему было лет двадцать семь или двадцать восемь. То есть год шел за два, будто прошло не три года, а пять или шесть.

С 1927 года Остап переменился. Сохранил легкость, силу, красоту, удачливость, но стал образованнее и старше. Ильф и Петров “вписали в уже знакомый нам контур другую фигуру, значительно более сложную”[697], – отмечала литературовед Лидия Яновская, хотя читатели этого “почти не заметили”.

“Молчи, грусть, молчи”, – говорит Остап словами модного романса в “Двенадцати стульях”. Остап “Золотого телёнка” и в самом деле грустит, даже произносит монолог перед Зосей Синицкой: “Мне тридцать три