2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков

План нового романа всё же набросали. Но читатели “Золотого теленка” вряд ли узна́ют в этих черновых набросках знакомую книгу.

Итак, в Москве строят новый кооперативный дом: “Вокруг дома, как шакалы, ходят члены-пайщики кооператива. Они прячутся друг за друга и интригуют. Множество жизней и карьер, которые зависят от нового дома”. Во второй главе появляется Остап Бендер, который ищет дочь американского солдата и даже переписывается “по этому поводу с бюро ветеранов САСШ”. В третьей должно быть рассказано, что же “побудило тихого героя (не Бендера. – С. Б.) кинуться в бурные воды жилкооперации”. В шестой Остап Бендер “начинает ухаживать за дочерью. Но он видит, что если герой получит комнату, то не видать ему дочери, как своих ушей. Поэтому он втирается в кооперацию и начинает мешать”. В восьмой главе упомянуты “силы, поднятые Остапом против постройки”. В десятой “Остап увлекает девушку. Герой в отчаянии. Комната есть, но девушки нет”.[668]

К сюжету о треугольнике “дочь американского солдата – Остап Бендер – некий «тихий» герой”[669] было написано множество набросков, реплик, сцен, деталей. Некоторые хорошо известны читателю: художник, который сделал портрет из овса, или брюки “Столетие Одессы”. Но большинство остались известны только исследователям да немногочисленным читателям авторской редакции “Золотого теленка”. В этой книге дочь Ильи Ильфа Александра Ильинична Ильф опубликовала часть черновых набросков романа. Остап Бендер смотрится в них, как океанский крейсер на мелководном озере.

В августе 1929-го соавторы отказались от первоначального плана и начали писать, в сущности, совершенно другой роман. Работали со 2 по 23 августа, написали первую часть и две главы из второй части. Так что работали быстро, несмотря на жалобы на “ушедшую” за два года молодость. В первых главах появляются и сыновья лейтенанта Шмидта, включая Паниковского и Балаганова, и “Антилопа-Гну”, и гражданин Корейко, и многие фразы, ставшие частью жизни нескольких поколений читателей: “Бензин ваш – идеи наши”, “Рога и копыта”… Правда, Корейко работает не в “Геркулесе”, а в юридической консультации, фамилия шофера Цесаревич, а не Козлевич, Балаганова называют не вежливо Шурой, а пренебрежительно – Шуркой. Это еще не “Золотой теленок”, а “Великий комбинатор”.

В разгар работы Ильф и Петров оставили Москву и на целый месяц уехали отдыхать в Гагру. Вернулись – в начале октября. Но работа над романом остановилась. Причин этой остановки несколько.

Во-первых, Ильф и Петров много писали для “Чудака” и “Огонька”, ведь им надо было содержать своих молодых, красивых и любимых жен: Петров женился как раз в 1929 году, Ильф – пятью годами раньше.

Во-вторых, Ильф увлекся фотографией. Как писал позднее Петров, он просто “потерял” на год своего соавтора. Ильф много часов проводил с новым фотоаппаратом в руках, а потом тратил драгоценное время, проявляя пленки. Он фотографировал молодую жену и старую, уходящую Москву. Когда в декабре 1931-го будут взрывать храм Христа Спасителя, Ильф сделает целую серию снимков. Снимал и новую Москву, новые здания, которые только-только начинали строить на рубеже двадцатых и тридцатых годов.

Наконец, была и третья причина приостановить работу над романом. “Двенадцать стульев” – о советской России эпохи нэпа. Эта эпоха закончилась в 1929 году. Одни социальные типы, герои фельетонов и юмористических рассказов 1920-х, уходили в прошлое. Появлялись другие. Чтобы их оценить, понять, высмеять, требовалось время.

К берегам утопии

В 1927 году Великобритания разорвала дипломатические отношения с СССР. Казалось, два государства стоят на грани войны: Советский Союз мог столкнуться с коалицией капиталистических государств. Красная армия уступала бы такой коалиции и в численности войск, и в танках, и в авиации.

Начальник штаба РККА Михаил Тухачевский предложил грандиозный план перевооружения, по которому одних только танков в РККА должно было быть в несколько раз больше, чем во всех армиях мира вместе взятых.[670] Небывалое перевооружение армии требовало создания новой военной промышленности, металлургии, тяжелого машиностроения, химической промышленности, энергетики. Индустриализация и стала главной задачей первой пятилетки.

Строительство заводов-гигантов, закупка новейших технологий и гонорары для высокооплачиваемых специалистов требовали огромных средств. Путь к иностранным инвестициям был закрыт самими же большевиками: иностранные концессии еще меньше гармонировали с идеалами нового общества, чем нэпманы и биржа. С иностранными инвесторами вежливо распрощались. Их собственность не экспроприировали, как в 1918-м, а просто выкупили. Источников для индустриализации оставалось немного: экспорт всего, на что был спрос на мировом рынке, и собственное население.

К ликвидации нэпа подтолкнул так называемый кризис хлебозаготовок. В разгар нэпа голода в городах не было. Нэпманы, которых проклинали и высмеивали советские писатели и журналисты, торговали всем, что душе угодно, от ветчины и сала до икры и семги. Но Сталину нужно было много, очень много зерна, дешевого, а лучше – бесплатного, чтобы продать за границу и получить деньги на строительство Уралмаша и Магнитки, Днепрогэса и Сталинградского тракторного завода. А получить зерно было легче всего не с упрямых частников, а с послушных колхозов и совхозов.

Как писал еще Ленин, “мелкое производство рождает капитализм и буржуазию постоянно, ежедневно, ежечасно, стихийно и в массовом масштабе”.[671] Недаром Сталин цитировал эту фразу Ленина в декабре 1929 года, выступая на конференции аграрников-марксистов.[672]

Французский писатель Анри Барбюс напишет слова, которые только по видимости кажутся глупостью или абсурдом: “Сталин – это Ленин сегодня”. А ведь Барбюс был прав – Сталин говорил практически то же самое, что недавно провозглашал Ленин: “Пока мы живем в мелкокрестьянской стране, для капитализма в России есть более прочная экономическая база, чем для коммунизма. <…> есть одно средство – перевести хозяйство страны, в том числе и земледелие, на новую техническую базу, на техническую базу современного крупного производства”[673].

Техническую базу для этих крупных коллективных хозяйств должна была дать та же индустриализация, а средства – коллективизация и продажа зерна за твердую валюту. Круг замыкался.

Еще одним источником валюты для индустриализации стала распродажа культурных ценностей, которая началась в 1928 году и продолжалась вплоть до 1933-го. Через государственную контору “Антиквариат” продавали бесценные шедевры из фондов Эрмитажа, Музея современного западного искусства, Публичной библиотеки. Британцам продали единственный тогда в стране экземпляр Гутенберговой Библии[674] и совершенно уникальный, бесценный Синайский кодекс[675] – древнейшую из сохранившихся пергаментных рукописей Библии.

Из воспоминаний сотрудницы Эрмитажа Татьяны Чернавиной:

“Первый шаг из роскошного вестибюля, облицованного золотистым камнем, с массивными