2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков

футуристического ЛЕФа в чужой и еще недавно враждебный РАПП. Но в начале тридцатых и сам Валентин Петрович писал в “Литературной газете”: ждет, мол, что его привлекут к “постоянной работе ассоциации пролетписателей, хотя бы в дискуссионном порядке и без права решающего голоса”. Он был готов помочь “делу создания мощной советской пролетарской литературы, которая во что бы то ни стало должна перекрыть чрезмерно еще почитаемых у нас классиков феодальной и капиталистической России”.[713]

Рапповский критик Иосиф Маркович Машбиц-Веров на страницах журнала “На литературном посту” назвал Катаева одним “из очень одаренных писателей”. И тут же начал его ругать. Пожалуй, даже громить: “Замечательное и бесспорное дарование <…> начинает выполнять социально-вредную, регрессивную роль. <…> Катаев «никуда» не зовет своим творчеством <…>. Он не воспитывает из читателей борцов, но зато (пусть неосознанно) воспитывает «существователей», так сказать, безумных «наслажденцев» жизни. Так под невинными художественными деяниями оказывается «философия» огромных и еще сильных социальных слоев косного мещанства, борьба с которым в эпоху культурной революции – одна из самых важных и неотложных задач”.[714]

Это в шестидесятые, сидя на своей чудесной переделкинской даче, Валентин Петрович мог написать, будто “РАПП такой же вздор, как и «Леф»”.[715] А в 1930–1931-м от статьи в журнале “На литературном посту” его, должно быть, мороз подирал по коже.

“Вождей РАППа – Киршона, Фадеева, Авербаха, Афиногенова, Либединского, Чумандрина, Ермилова, Макарьева – боялись. Власть их была безгранична”[716], – писал Валерий Кирпотин, а он был не беззащитным “попутчиком”, а сотрудником ЦК, человеком весьма влиятельным. Так же оценивала положение дел писательница Валерия Герасимова, первая жена одного из лидеров РАППа Александра Фадеева: “Эта клика путем неисчислимых ухищрений добивалась монополистического положения в литературе. В их руки перешли почти все журналы. От них зависели судьбы. Они широко печатались, прославляя друг друга и затаптывая им неугодных”.[717] Именно рапповцы Авербах и Киршон буквально уничтожали в печати Михаила Булгакова.

Люди тянутся к сильным и влиятельным – и вместе с Маяковским в РАПП пришли Эдуард Багрицкий и молодой поэт Владимир Луговской. Багрицкий был тогда популярен и знаменит, а Луговской уже написал свои, быть может, самые известные строки.

Итак, начинается песня о ветре,

О ветре, обутом в солдатские гетры,

О гетрах, идущих дорогой войны,

О войнах, которым стихи не нужны…

Ильфа и Петрова рапповская критика не уничтожала, как Булгакова: Михаил Кольцов защищал их на рапповских собраниях, доказывая “при весьма неодобрительных возгласах” “право на существование в советской литературе писателей такого рода, как Ильф и Петров, и персонально их”.[718]

Однако и влияния Кольцова и Луначарского не хватило, чтобы пробить публикацию “Золотого теленка”. Месяц шел за месяцем, а советское книжное издание всё не появлялось. Нью-йоркское издание “The Little Golden Calf” вышло в 1931-м с рекламой: “Эта книга слишком смешная, чтобы ее напечатали в Советском Союзе”. В берлинском издательстве “Книга и сцена” “Золотой теленок” уже вышел на русском языке, а в Советском Союзе была опубликована только журнальная версия романа.

“Я живу, как червь. «Золотой теленок» пока не выходит, и кто знает, выйдет ли вообще”, – грустно писал Илья Ильф Александру Козачинскому 13 января 1932 года.

И тогда Ильф и Петров решили обратиться к одному из всесильных рапповцев – они написали Фадееву. Их письмо пока не найдено в архивах, но сохранился ответ Фадеева. Он пишет вежливо и как будто с симпатией, но помочь не обещает: “Что Ваша повесть остроумна и талантлива, об этом Вы знаете и сами. Но сатира Ваша всё же поверхностна. И то, что Вы высмеиваете, характерно главным образом для периода восстановительного. Похождения Остапа Бендера в той форме и в том содержании, как Вы изобразили, навряд ли мыслимы сейчас. И мещанин сейчас более бешеный, чем это кажется на первый взгляд. С этой стороны повесть Ваша устарела. Плохо еще и то, что самым симпатичным человеком в Вашей повести является Остап Бендер. А ведь он же – сукин сын. Естественно, что по всем этим причинам Главлит не идет на издание ее отдельной книгой”.[719]

Брат Валентин по-своему тоже пытался то ли пробить публикацию “Золотого теленка”, то ли просто высказать негодование. Борис Ефимов вспоминает прием в “Жургазе”, что-то вроде званого вечера. Кольцов организовывал эти приемы, приглашая не только журналистов, но и иностранных дипломатов, взошедших или только восходящих звезд советской эстрады, театра, оперы. И вот на одном таком собрании ведущий объявил: “Сейчас Иван Семенович Козловский нам что-нибудь споет, потом Сергей Образцов покажет нам новую кукольную пародию, а потом…”. И тут неожиданно поднялся Валентин Катаев и громко, со своим неизменным одесским акцентом, сказал: “А потом товарищ Волин нам что-нибудь запретит”.

Могущественный начальник Главлита возмутился:

“– Что вы такое позволяете себе, товарищ Катаев?!

– Я позволяю себе, товарищ Волин, – незамедлительно ответил Катаев, – вспомнить, как вы позволили себе запретить «Двенадцать стульев».

– И правильно сделал. И кое-что следовало бы запретить из ваших, товарищ Катаев, антисоветских пасквилей”.[720]

Разгоравшийся скандал пресек Кольцов.

Обычно эту историю датируют серединой тридцатых или, конкретнее, 1934 годом. Однако в 1934 году “Двенадцать стульев” никто не запрещал, более того, в этом году вышло новое, седьмое, издание романа. Может быть, разговор относится не к середине, а к началу тридцатых, точнее, ко второй половине 1931-го – началу 1932 года, и речь шла не о “Двенадцати стульях”, а о “Золотом теленке”? Борис Ефимов писал мемуары в очень почтенном возрасте, когда некоторые детали могли уйти из памяти. Если речь шла о “Золотом теленке”, то всё встает на свои места. Другое дело, чего всё же добивался Катаев, и как он отважился пойти на конфликт со столь могущественным чиновником? Может быть, хотел привлечь внимание высокопоставленных посетителей приема, надеялся на их помощь. А может быть, у экспансивного южанина просто сдали нервы. Валентин Петрович хотя и был конформистом, но сервильностью не отличался.

Так или иначе, до апреля 1932 года положение с публикацией “Золотого теленка” казалось безнадежным. А в апреле всё начнет быстро меняться.

Но прежде чем продолжить рассказ о судьбе второго романа Ильфа и Петрова, вернемся на два года назад. В апрель 1930 года.

Маяковский в жизни Ильфа и Петрова

В черновиках “Золотого теленка” есть фраза: “Остап на похоронах Маяковского”.[721] Ввести великого комбинатора в литературный мир Ильф и Петров, однако, не решились. Они были на похоронах поэта, но в круг