2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков

– А может быть, читать Оптимистенко без украинского акцента? Как вы думаете?

– Не поможет.

– Все-таки попробую. Чтобы не быть великодержавным шовинистом”.[750]

Попробовал – стало хуже.

11 апреля 1930 года поэт поссорился со своей возлюбленной Вероникой Полонской, женой артиста МХАТа Яншина, молодого, но уже известного ролью Лариосика в “Днях Турбиных”. 12 апреля Маяковский написал предсмертную записку-завещание. А 13-го вечером пришел в Малый Головин переулок в гости к Валентину Катаеву.

В тот вечер на квартиру Катаева, кроме Маяковского, пришли актер МХАТа Борис Ливанов, художник Владимир Роскин (будущий муж Анны Коваленко, тогда еще Катаевой), Яншин и Полонская. Катаев задержался, пришел вместе с Олешей, когда гости уже начали собираться. По словам Владимира Роскина, Маяковский ничего не пил, был мрачен, не реагировал на шутки, как будто лишился своего обычного остроумия. К тому же снова был простужен, болел уже давно.

Неожиданно Маяковский встал и вышел в другую комнату. Жена Катаева встревожилась: что-то он долго не возвращается. Муж отмахнулся: “Что ты беспокоишься, Маяковский не застрелится. Эти современные любовники не стреляются”.[751] Эти слова Катаеву часто ставят в вину. Как считал Роскин, Маяковский их наверняка услышал. Но деликатность не была в числе добродетелей Валентина Петровича. Вне всякого сомнения, Катаев был искренен. Он был не только жизнелюбив – он обладал опытом, какого не было у Маяковского: фронт, газовые атаки, месяцы, проведенные в тюрьме в ожидании расстрела. Наверное, понимал и ценил жизнь больше.

У Маяковского уже был неудачный опыт самоубийства. Он стрелялся еще до революции, но револьвер дал осечку. От повторной попытки его спасла умная Лиля Брик. Теперь Лиля была далеко – в Лондоне.

Маяковский достал “записную книжку в отличном переплете, в которую он записывал стихи, написал записку, вырвал лист, смял его” и передал через Роскина Полонской. “Она прочла, улыбнулась, но ничего не ответила. Владимир Владимирович написал другую, также вырвал листок” и передал снова.[752] “Я чувствовал, что ему совсем плохо”[753], – вспоминал Катаев. Было около трех часов ночи, когда гости начали расходиться.[754] Маяковский на прощание поцеловал Катаева “громадными губами оратора, плохо приспособленными для поцелуев” и сказал: “Не грусти. До свиданья, старик”.[755]

Потом были утро 14 апреля, последний разговор Маяковского с Вероникой Полонской. Выстрел. Карета скорой помощи, которая уже не могла помочь. Чекист Агранов, поэт-футурист Третьяков и вездесущий Кольцов, которые среди первых приехали на квартиру в Лубянском проезде.

Но у Катаева в “Траве забвенья” этого уже нет. Другого и не нужно, образ создан – прекрасный, трагический, достоверный. Таков Маяковский-Командор и в книге “Алмазный мой венец”. Командор уходит в вечность в образе мальчика-самоубийцы из поэмы “Про это”.

Между тем у Маяковского был еще один образ. Катаев, может быть, лишь намекает на него. Он называет “почти женские” глаза Маяковского еще и рогатыми: “Красивые и внимательные – смотрели снизу вверх, отчего мне всегда хотелось назвать их «рогатыми»”.[756] У следователя Одесской ЧК, который допрашивает героя рассказа “Отец”, почему-то тоже рогатые глаза. Случайность? Скорее всего, да. И всё же вспомним несколько фактов.

Среди знакомых и поклонников Маяковского были высокопоставленные чекисты. Да и Осип Брик одно время служил в ЧК. В числе многочисленных некрологов Маяковскому есть и текст под названием “Памяти друга”[757], напечатанный газетой “Правда” 15 апреля 1930 года. Его подписали 27 человек. Рядом с именами поэтов Николая Асеева, Сергея Третьякова, Василия Каменского, Семена Кирсанова, художника Александра Родченко, будущего биографа Маяковского Василия Катаняна, многоликого Михаила Кольцова находим имена трех чекистов. Это Яков Агранов, в то время начальник Секретного отдела ОГПУ; Михаил Горб, заместитель начальника Иностранного отдела ОГПУ; Лев Эльберт, начальник первого отделения Иностранного отдела ОГПУ. Он познакомился и, видимо, даже подружился с Маяковским еще в самом начале 1920-х. Отдел Эльберта занимался нелегальной разведкой.[758] Интересные друзья у великого поэта.

3 сентября 1927 года Маяковский выступал в Нижнем парке курортного Кисловодска. Недавно прошел дождь, скамейки были мокрыми, на “концертной площадке чернели лужицы”. Зрителей было немного, однако вопросы задавали охотно, в том числе и острые, писали записки. Маяковский за словом в карман не лез. Отвечал так, будто бил “кулаком по башке”. Одну записку, прочитав, спрятал в карман жилета и сказал своим “чугунным” голосом: “Вам вместо меня ответит ГПУ”.[759]

На пути к Магнитке

В шестом действии пьесы Маяковского “Баня” герои поют “Марш времени”:

Взвивайся, песня,

    рей, моя,

над маршем

красных рот!

Впе —

ред,

    вре —

        мя!

        Вре —

            мя,

            вперед!

С этим маршем связана известная история или легенда, которую Валентин Катаев рассказал читателям в “Траве забвенья”.

Прочитав Катаеву первый вариант “Марша времени”, Маяковский спросил его:

“– Как вы думаете, Мейерхольду понравится?

– Он будет в восторге. В этом же самая суть нашей сегодняшней жизни. Время, вперед! Гениальное название для романа о пятилетке.

– Вот вы его и напишите, этот роман. Хотя бы о Магнитострое. Названье «Время, вперед!» дарю, – великодушно сказал Маяковский, посмотрев на меня строгими, оценивающими глазами”[760].

Эту историю, немного другими словами, Катаев рассказывал и своему первому биографу Людмиле Скорино.[761] В ее очерке Мейерхольд не упомянут. Но есть и факт несомненный: строчка из пьесы Маяковского стала названием одной из самых известных книг Валентина Катаева. Вполне можно поверить, что революционер Маяковский вдохновил (слово “благословил” тут неуместно) писателя-“попутчика” на производственный роман.

Жанр возник в середине двадцатых, когда Фёдор Гладков написал роман “Цемент”, ставший, как ни странно, бестселлером. Это его книгами прикрывались смущенные арбатовские девицы, бросавшие на Остапа Бендера “трусливые взгляды”. А расцвет производственного романа начался в эпоху первой пятилетки. Леонид Леонов писал о строительстве целлюлозно-бумажного комбината (“Соть”), Мариэтта Шагинян – о строительстве ГЭС в Армении (“Гидроцентраль”). С того времени и до восьмидесятых годов советские прозаики и поэты будут дружно повествовать о том, как “чугун льется, сталь кипит, уголь коксуется”[762], сочинять оды в честь прокатных станов, мартеновских печей, систем непрерывной разливки стали.

Писать об индустриализации и коллективизации стало перспективно. Востребована также была история заводов и фабрик. Для этого писателей приглашали на предприятия, платили за работу приличные гонорары. Появилась даже особая форма мошенничества.

В 1947-м в Свердловской области газета “Уральский рабочий” напечатает фельетон Олега Корякова “Хлестаковы в литературных костюмах”, хотя его герои действовали скорее в духе Остапа Бендера. Литератор Баранов и журналистка