Глазами ополченца. Фронтовой дневник. 1941-1945 - Георгий Иванович Лебедев

Седовская пушка № 13171

Первые страницы боевой славы пушки № 13171 и её расчета записаны в оборонительных боях за село и железнодорожную станцию Поныри, запиравшими вражеским полчищам путь на Курск.

Первым командиром орудия был старшина Седов[159], проявивший в эти решительные дни великий героизм.

Расчету орудия было приказано занять ночью огневую позицию на особо важном участке, которому угрожали вражеские танки.

Расчет орудия окопался. Пушка установлена в боевое положение. На рассвете фашистские захватчики огневой лавиной двинулись на фронте расположения пушки № 13171, чтобы прорвать нашу оборону.

На пушку развёрнутым строем шла целая колонна вражеских танков во главе с «тиграми». Командир расчета старшина Седов не дрогнул. Он, возглавляя расчет, смело и решительно вступил в неравный бой с врагом. Хладнокровно, подпустив вражеские танки на короткое расстояние, позволяющее бить в лоб, Седов удар за ударом наносил по врагу. Загорелся танк, другой, третий… Уже восемь танков пылают охваченные огнем на подступах к позиции Седова.

Вражеские танки отступили. Но Седов смертельно ранен, не оставляя своего поста.

Посмертно Седову присвоено звание Героя Советского Союза, а пушка стала именоваться Седовской.

После смерти Седова командиром расчета орудия назначен потомственный тульский рабочий боевой старшина Булавинцев[160]. Он с пушкой Седова прошёл Украину, Польшу, принимал участие в боях за Берлин и множил боевую славу орудия и его расчета.

24 июля 1945 г. командир орудия Булавинцев, теперь уже гвардии старшина, передал командование орудием гвардии младшему сержанту Шугуралиеву[161].

Мы работаем круглые сутки. Работается легко. Вести с фронта самые радужные. Очень подняло настроение обращение Военного совета нашего фронта:

«Сосредоточив на узком участке фронта, – говорится в обращении, – большое количество танков, самолетов и отборной пехоты, враг перешел в наступление, рассчитывая своими «тиграми» и «фокке-вульфами» устрашить наших воинов, взломать нашу оборону, добиться успеха. За 4 дня враг понес большие потери и технике и живой силе: 1460 танков, около 400 самолётов, 43700 солдат и офицеров.

Остановить и перемолоть как можно больше гитлеровских бандитов, подготовить условия для перехода в решающее наступление, когда враг будет обескровлен. Стоять насмерть!

Мужественные танкисты! Огнем и гусеницами своих грозных машин беспощадно истребляйте немецко-фашистских захватчиков».

Под сенью величавых дубов, под звуки трелей курских соловьев радостно читали мы эти строки, обращенные к нам Военным советом фронта.

За деревню Дерлово нам Берлин ответит

…9 июля 1943 г. Напряженные бои в Курском выступе продолжаются, с явным перевесом сил в нашу пользу.

Проморосивший с утра дождичек зеленым изумрудом одел травы, умыл до нежнейшей свежести листву деревьев и кустарников дубравы соловьиной. Ароматами ликующей природы напоил воздух. Жить бы, да радоваться. Да не тут-то было.

После бессонной ночи, проведенной в работе, я прогуливаюсь вдоль склона у подножия нашего лагеря. Поглядываю в сторону Оклино, куда, извиваясь змейкой, ведет проторенная нам дорога, вписанная в такой величавый ландшафтный пейзаж, который сделал бы честь любому подмосковному лесопарку…

Дорога, безжизненная в этот ранний утренний час. Но вот на ней показалась какая-то фигура. В нашу сторону идет женщина. Походка у нее неровная. Женщина покачивается, как хмельная. На ней гражданское синее платье. Несомненно, с чужого плеча. Висит мешком. На голове платок.

Вглядываюсь и глазам не верю. Что-то знакомое в лице женщины. Да это Анна Васильевна Носова[162], зубной врач нашей 2-й танковой армии. На редкость милый человек. Очень скромная. Всегда подтянутая, опрятно одетая. Что с ней случилось? Хмельной она быть не может.

– Товарищи, вероятно чрезвычайное происшествие, – зову я своих друзей.

Ещё более шатаясь, расходуя последние силы, приближается ко мне Анна Васильевна. Я спешу к ней навстречу. Когда поравнялись, она бессильно свалилась мне на руки.

Подоспели товарищи, Уложили Анну Васильевну в тени, на траву. Валерьянкой и нашатырным спиртом привели в чувство. Её рассказ был коротким, но жутким.

– Зубной кабинет разбит. Сгорел. Сгорело кресло, оборудование. Прямое попадание бомбы. Едва выбежала из комнаты в кухню и легла на пол, – удар. Изба развалилась, загорелась. Я выскочила в окно в одних трусиках, разутая, с шинелькой. Соседка дала вот это платье…

Мы окружил Анну Васильевну вниманием и уходом. Она несколько успокоилась. День провела в расположении нашего лагеря, среди друзей.

Бессмыслица и озлобление, с какими ведут войну гитлеровцы, очень ярко сказались на бомбежке деревеньки Дерлово, раскинувшейся на двух склонах в стороне от тракта и железной дороги.

Когда мы провожали Анну Васильевну домой, прошли Родительское и повернули налево, взяв орловское направление, перед нами открылась частичка деревни Дерлово, собственно её восточная часть, обращенная склоном к нам. Нельзя было не залюбоваться открывшейся картиной. Вдоль оврага по склону, вразбежку и в беспорядке раскинулись хаты, с древесными посадками подле них. В двух-трёх местах посадки разрослись. Рощицей стоят и отливают светлым бархатом стройные сребролистные тополя. А позади хат – чудесный ковер растительности.

Чу́дно расположено Дерлово. Расположение деревеньки предопределяют два склона, и меж ними – неширокая, поросшая деревьями и кустарником и травой долина, по которой еле заметным ручейком протекает безымянная маловодная речушка. И между хатами и к хатам нет проторенных дорог. Вьются лишь между травой по огородам узенькие проторенные тропочки пешеходов, и только внизу, по откосу, вдоль речушки идёт наезженная настоящая дорога.

Едет путник по этой дороге в знойный день или в лунную ночь – чудно тогда путнику. Если он глянет вправо, – он высоко на откосе, за ветками плакучих ив или сребролистных тополей увидит обмазанные глиной, побеленные известкой хаты. Если же путник глянет влево, через долину, на ту сторону склона, он через узорчатую крону ив и берез увидит такие мазанки, то взбежавшие высоко вверх, под сень тополей, то спустившиеся пониже и остановившиеся на середине косогора, будто в глубоком раздумье нахлобучивши на небольшие оконца-гляделки соломенные колпаки-крыши, с новыми заплатами из свежей соломы в провалившихся местах.

Не Крым ли это? – подумает путник. И если отвергнет мысль о Крыме, то ему непременно вспомнится Кавказ, какой-нибудь горный аул его, с саклями, тропинками, бесплановостью, и он, очарованный навеянными воспоминаниями, будет ждать и искать глазами, не покажется ли где из хаты стройная черкешенка, остроглазая абхазка или менгрелка. Но напрасно. И путник вздохнет, глубоко, взволнованно.

Но если путник так и не дождется горянки и если он отведет свой пытливый взор и устремит его на самую долину, он остановится и в забытьи мечтательно простоит много-много минут, пока гул моторов вражьих воздушных кораблей не пробудит его к действительности. Так чарующе красива долина безымянной речушки.

В буйных