Глазами ополченца. Фронтовой дневник. 1941-1945 - Георгий Иванович Лебедев

Свершилось… Но что?

Делают знак, чтобы я приблизился. А меня душат слёзы. Собрал всю силу воли, чтобы не разрыдаться. Председатель, глядя на меня тёплыми ласковыми глазами, объявил:

– Решили ходатайствовать о выдаче тебе нового билета, без наложения взыскания, без перерыва в стаже.

Не удержался. Заплакал. А когда овладел собой, сказал:

– Благодарю. Но мне хочется знать мнение комиссии: правильно ли я поступил?

– А наше решение разве тебе ничего не говорит?

Я смутился. Председатель пожал мне руку:

– В общем – молодец. Но партийный билет храни, как зеницу ока.

– Думаю, что это первый и последний случай в моей партийной жизни.

Точно не помню, но мне кажется, что, отойдя от комиссии, я стал приплясывать, подпевать. Во всяком случае, на этот раз самообладание покинуло меня, и «на рысях» пошёл-побежал в соловьиную дубраву.

И ещё краше и ещё наряднее представилась мне земля Курская. Не придерживаясь дороги, я «резал» чаще напрямик и, быть может, поэтому передо мной открывались новые картины. Так, незаметно для себя, я оказался в долине, какую без обиды для природы нельзя назвать иначе, как долиной очарований. Огромным полотнищем в расцветке полевых цветов, напоивших летний ветерок сладким пьянящим ароматом, раскинулась долина.

Склон одного холма точно кто окрасил темно-вишневой краской – то заросли крупноцветной агримонии. На другом склоне большое полотнище – ковёр сине-фиолетовых дельфиний, пятном красочным сплошь покрывающих склон. Червоным золотом донника-мелилёта и линарий окрашена поляна. Немного подальше – бело-розовый ковёр исполинских размеров цветущей гречихи. Фисташковой зеленью покрытая стоит гора под посевами проса. Тёмно-зелеными заплатами залатаны картофельными огородами усадьбы. Расшитые в узорах раскинулись луга. А там черно-бархатный широкий пояс чёрного вспаханного пара опоясал увал. И безграничный горизонт с такой далью, с такой перспективой, что дух занимает от эдакого простора и раздолья…

Нет, язык мой слишком беден, чтобы достойно описать все прелести долины очарований, совершенно очевидно предназначенной для счастья людей, которое конечно придёт на смену горя, лишений и слёз. Придёт!

…Но вот и мельница. Подле нее обрубок двухсотлетнего дуба-гиганта. Утомлённый переживаниями дня, я ложусь на обрубок. В изголовье – подпиленный толстый сук. Дремота одолевает. Слышу гул моторов. Летит эскадрилья наших бомбардировщиков. Считаю – их восемь. Желаю им боевого успеха, и снова дремота.

…Аромат донника… Золотолинарий… Шум моторов… Считаю – их семь…

До нашего лагеря остается 1,5–2 км. Иду какой-то тропой и вдруг слышу всхлипывание ребёнка, донёсшееся из буйной заросли трав. Что случилось? А всхлипывание всё громче, отчаяннее. Иду на звуки. Подхожу. Погружаюсь по плечи в траву и нахожу малыша лет 4–5. Он весь в слезах. Оказалось, что этот маленький любитель цветов забрёл в рощу мощных цветущих растений и заблудился.

А еще подальше – взыгралась корова. Носится по гребню склона, выматывает силы мальчонка-пастушка. И настроение животного понятно мне. От этих ароматов полевых трав невольно впадёшь в буйный восторг, опьянеешь.

В лагере меня давно поджидают товарищи. Волнуются. Едва я подошёл, как они окружили меня, расспрашивают, поздравляют. А Галина Калякина бежит вприскочку с пригорка с большим подберезовиком в руках и кричит:

– Жарить, жарить…

Сказано – сделано. В палатке топится железная печурка. Появилась сковорода. Кусочками нарезано сало. Порезан тоненькими ломтиками гриб, и скоро в палатке стоял аппетитный запах.

– Лучку бы, – помечтала вслух Галина. – А где его взять?

Тут я вынул пучок зелёного укропа, который тайком сорвал в одном огороде. Галина встретила укроп с восторгом и долго наслаждалась запахом свежей зелени.

Кто-то из врачей зашёл в палатку. Потянул носом и ласково проговорил:

– Ну, то у вас только запах спирта, а теперь, кажется, закуска готовится?

В палатке у входа действительно стояла сорокаведёрная бочка со спиртом.

– Гляжу я на вас, товарищи, и удивляюсь: столько спирта, такая закуска, а они едят всухую…

Вооруженные большими ломтями хлеба, откусывая его полным ртом и прикусывая понемногу грибок, мы с Галиной опустошили – ох, как всё это произошло быстро – сковороду. И всё шло хорошо, пока не дошло до последнего ломтика. Тут-то вдруг и возникла неожиданно трудноразрешимая проблема: кому съесть последний ломтик?

– Это ваш ломтик, – говорит Галина.

– Нет, твой. Он принадлежит тебе по праву.

– А я хочу, чтобы вы скушали…

Спорим, а сковородка остывает. И тут мне пришло на память мудрое библейское решение Соломона: разделить оставшийся ломтик пополам. На том и решили.

Но одна половинка грибка оказалась больше. После нежарких препирательств я согласился съесть её, как это и приличествовало мне по росту.

После грибка, естественно, захотелось чайку попить «с чем-нибудь». А где взять это «с чем-нибудь»?

Я вышел из палатки. Тут же в дубраве набрал кисловатой душистой земляники. Вот и готово приятное дополнение к мало приятному, перепаренному потерявшему вкус, аромат и цвет чаю…

…В воздухе тихо. Вечереет. Повеяло прохладой. Просыпаются один за другим соловьи. И щёлкают и заливаются, славят природу.

Подслушанный детский разговор

…12 июля 1943 г. Курская битва продолжается. Над Понырями непроглядные чёрные тучи дыма, пепла, пыли. Возвращаюсь из Санитарного отдела армии. Поднимаюсь между хатами по крутому склону холма. И я ещё не вывернулся из-за одной хаты, а только увидел чудесную крону лозы, стоящей перед хатой, как вдруг услышал детский неторопливый отрывочный интимный разговор. Остановился. Слушаю.

– … А если папка не придёт с войны, мамка уедет к нашему квартиранту-начальнику. И я уеду. И Манька уедет.

– А он далеко живёт?

– Далеко, далеко… Там речка большая-пребольшая и длинная-предлинная. Аж конца не видно.

– А наша речка тоже длинная…

– А речка нашего начальника длиннее, – уверенно детским голосом утверждала рассказчица.

– А глубокая? Поди тебе, Панька, страшно будет купаться?

– А то не глубокая? Конечно, глубина страшенная. Наш дом поставить в речку, – и крыша уйдёт под воду, и труба, всё уйдёт.

– А таких глубоких речек нет. Почему наша речка не глубокая?

– Во, ты знаешь, что нет?! Начальник знает, что есть. А то море есть, а море ещё глубже.

– А что такое море?

– А это большой-пребольшой пруд.

– А кто такой пребольшой пруд выкопал?

– Кто? Известно кто – люди.

– А вот ты и врёшь, Панька. Какие люди? Люди на войне все. Значит, копать некому.

– Как же некому? – обидчивым тоном ответила Панька. – А они выкопали и ушли на войну. Вот.

– А ещё что там есть, Панька?

– А еще лесов много-премного. А в лесах белки живут. Такие зверьки, поменьше кошки, а хвостик пушистый и всё вверх трубой стоит.

– А она кусается?

Панька не ответила. Она, должно быть, смутилась, не зная, что ответить. И помолчав, сказала:

– Вечёр у начальника спрошу. А только