Глазами ополченца. Фронтовой дневник. 1941-1945 - Георгий Иванович Лебедев

зарослях травы: лопушника, чертополоха, полыни, кустарника, – то вдруг промелькнет точно умытая, чистенькая после дождя рощица стройных, расступившихся для пляски и хоровода берёзок; то видны столпившиеся и точно бы рассматривающие что-то в мутных струйках безымянной речушки плакучие кронистые ивы. То взгляд остановится на сплошной заросли молодого ивняка, непроглядного, таинственного в своей густоте и загадочного.

Хорошо в знойный день забраться в гущу такого ивняка. Присесть в нём, притаиться, не шелохнувшись, и новый, таинственный, полный жизни, движения, волнений откроется тогда изумленным глазам, кишащий мир всякой мелюзги – козявок, букашек, пауков, куколок, личинок, кузнечиков, иногда каких-то пичуг, укрывших свои гнезда в зарослях лозняка, и послышится писк еще не оперившихся птенцов. И если в молчаньи изумленном прислушаться, то можно услышать тогда сотни еще не слышанных звуков, издаваемых всей этой мелюзгой, и лёгкий, теперь уже музыкальный ритм, стремящий свой бег по перекатам безымянной речушки.

Крым? Кавказ? Нет, это просто Дерлово, деревня без церкви, раскинувшаяся на 2–3 километра всё вдоль долины, по склонам двух её холмов.

(Так наши отцы, деды и прадеды видели нашу родную землю, которую отважно защищали. И это на Курской дуге! – В.Л.)

Дерлово поругано и изранено налетом вражеских пиратов. Прощаясь с Анной Васильевной, мы говорили ей:

– От души желаем вам увидеть Берлин. Увидеть, как наши артиллеристы пошлют свой боевой снаряд в центр Берлина, в имперскую канцелярию Гитлера, с надписью «За деревню Дерлово»…

Конечно же, Берлин ответит. Теперь уже совершенно ясно, как на весь мир оскандалился Гитлер, хвастливо заявлявший в канун Курской битвы: «…Всякое сопротивление германским вооруженным силам в конечном счёте бесполезно…»

Снарядами, пулями и бомбами Красная Армия вышибает из голов гитлеровцев веру в свою непобедимость, в успех своего дела, веру в фюрера. А беспримерное самообладание, мужество и непоколебимая стойкость советских воинов и командиров морально разлагают гитлеровцев, гасят в них всякую надежду на успех, отрезвляют сознание, все более проясняя перспективу обреченности.

Раскрываю газету «Ленинское Знамя»:

«…Далеко вырвался в пылу атаки вперед на танке Т-34 коммунист младший лейтенант Рябовол[163]. Несётся танк. Ухает пушка. Замолкли под его ударами два орудия гитлеровцев. Уничтожены пять пулемётов – на месте их груды металла. Уничтожено огнем и подавлено гусеницами свыше полсотни фашистов. Но вот танк Рябовола загорелся. Задыхаясь от дыма, обожженными руками Рябовол открывает люк и с автоматом в руках выпрыгивает на землю. Рябовол срывает с себя горящую гимнастёрку. В боевом отделении танка рвутся снаряды.

Гитлеровцы бросаются на героя, чтобы взять его живым, а он обгорелыми руками пускает длинную очередь, косит огнем гитлеровцев. И даже тогда, когда вражеская пуля раздробила ногу Рябовола и он упал, Рябовол продолжал вести огонь. Вдруг пуля обожгла горло. Теряя сознание, Рябовол дает пулеметную очередь и бьет гитлеровцев до последнего патрона.

Пуст диск. Гитлеровцы ползут к герою. Но у него осталась еще граната в кармане. Рябовол поднялся на колено и бросил в накинувшихся на него гитлеровцев гранату. Уничтожая врагов, он убил и себя.

Вот что значит стоять насмерть».

Насмерть становились и выстаивали коммунисты в дни танкового побоища в Орловско-Курском направлениях.

Танк под командованием младшего лейтенанта А. Беляева[164] с боем ворвался на высоту, обоняемую гитлеровцами. С ходу танк огнем и гусеницами уничтожил три вражеских пулеметных точки и до полсотни гитлеровцев. Но вот раздается взрыв, и машина Беляева останавливается на месте. Гитлеровцы торжествуя ползут к танку, а огонь танка косит их свинцом и отгоняет прочь.

К ночи следующего дня кончились снаряды, пулемётные ленты. Парторг роты, стрелок-радист, сержант Пекарский[165] обращается к товарищам:

– Мы все коммунисты. Будем сражаться до последнего, но отстоим танк.

Экипаж оставил машину и занял оборону около танка. Совсем близко подпускали к себе немецких автоматчиков и тогда обрушивал на них дружный огонь. А когда кончились патроны, команда стала забрасывать гитлеровцев гранатами.

Трое суток ленинцы вели бой. На четвертые пришла помощь. Танк не достался врагам. Его удалось эвакуировать.

В партийной комиссии

…Если я забуду этот день 11 июля 1943 г.

Нет, я этого дня не забуду, говорю определенно, потому что забыть его невозможно. Так много пережито, мысль работала с такой предельной напряженностью и быстротой, затронуты были самые чувствительные, самые больные струны – разве это когда-нибудь забыть можно? Раны тела заживают. Моральные раны – никогда, они лишь затягиваются.

Обстановка по простоте своей – торжественная и в то же время возвышающая.

Политотдел нашей армии помещается на восточной окраине деревни Дерлово. Одной своей стороной дом глядит на деревню, другой – в поле. Невдалеке от дома – землянка партийной комиссии – и для работы, и как бомбоубежище.

Партийная комиссия заседает на неширокой продолговатой полянке, образованной вишняком, с одной стороны, с другой – разросшимися по тыну кронистыми сребролистными тополями. Ни стола, ни стульев. Члены комиссии, как и вызванные на заседание, сидят на траве.

Каждый, представивший себе мысленно подобную картину, вправе воскликнуть: вот и прекрасно и чудесно. Да, если не смотреть на север, если зажать уши и не слышать несшегося гула орудийного боя опять-таки с севера со стороны Ольховатки и Понырей, где сейчас разыгрывается последний акт одной из величайших танковых битв, с трагическим концом для противника. Мы знаем, что гитлеровцы захлебнулись в потоках собственной крови, но ведь не обошлось без жертв людьми и техникой и с нашей стороны.

Я сижу поодаль от партийной комиссии. Перед ней сейчас держит ответ молодой солдат.

Переживания мои трудные, хотя и знаю, что правда на моей стороне. Но эта правда не материализована, и поэтому её, правду, надо доказывать, представлять неотразимо ясные доводы в свою пользу. Надо, словом, убедить комиссию в моей правде.

И вот, когда я думаю, что надо мне будет сказать, – мне всё ясно и всё кажется достаточно убедительным. Но стоит только мне ввести в мои размышления возможные вопросы со стороны членов комиссии, как моя правда теряет прочную материальную опору.

Не лучше ли мне не думать, а прийти к членам партийной комиссии и рассказать всё, как было? Поймут же они, и не могут не понять. Нет, волноваться я не буду. Моё дело чистое. Кроме того, я больше года переносил тяжелые моральные страдания. На открытых партийных собраниях я присутствовал, но не голосовал. На закрытых я не был. За что все эти испытания? Только за то, что…

– Товарищ Лебедев, просим. Ну, рассказывайте, как было дело?

Спокойно, но с некоторой горячностью я рассказал фактическую сторону дела, как она у меня записана под заголовком «Загадочная встреча».